Смерть в кредит - Селин Луи Фердинанд - Страница 32

Однажды утром наступил час отъезда, мы устремились к вокзалу. Мой отец тащил огромный тюк с товаром… Всем, что оставалось на складе более или менее стоящего… Мы с мамой тащили коробки… На перроне Сен-Лазар он еще раз повторил нам свои опасения по поводу этой авантюры. И побежал в контору.

В то время, о котором я говорю, чтобы попасть в Шату, нужно было совершить настоящее путешествие. День еще только начинался, а мы уже были на месте… Мы подкупили сторожа… Он нас и устроил… Мы получили прилавок… У нас было довольно хорошее место… Между женой мясника и торговцем птичками. Но нас нельзя было увидеть сразу… С первого взгляда.

Стоявший за нами продавец масла и яиц был недоволен. Он находил нас наглецами с кучей побрякушек. Делал гнусные намеки!..

Это была не самая удобная аллея, но все же рядом с садами… И в тени великолепных тополей… В полдень настало время покупательниц… Они торгуются и жеманничают… И тут, не дай Бог, подует ветерок! При первом же дуновении все вздымается, взвивается с шелестом… чепчики, шляпки с воланами, носовые платочки и воздушные чулки… Они просто просятся в полет, легкие, как облака. Их пришпиливают булавками и крючками. Наш прилавок напоминает ежа… Капризные покупательницы проходят мимо… Порхают, как бабочки, сопровождаемые одной или двумя кухарками… Потом возвращаются… Мать расхваливает им свой товар… Обращает их внимание на вышивку… На болеро по заказу… На кружева «брюссельского фасона»… Или на воздушные произведения мадам Эронд…

— Как это мило, что мы вас здесь встретили!.. На этом рынке!.. Но у вас же магазин!.. Дайте мне вашу карточку!.. Мы обязательно к вам зайдем!..

И они, шурша платьями, проходят дальше, им не удается ничего всучить… Но все-таки это была реклама!..

Время от времени наши кружева сдувает на эскалопы того типа, который стоит рядом… Он демонстрирует нам свое отвращение…

Чтобы успешней торговать, нам следовало бы захватить из Парижа красивый манекен с мощным бюстом, который подчеркивал бы изысканность линий… завитков муслина и сатина… тысячи причуд «феи Альфора»… Чтобы вопреки всему сохранить среди овощей и требухи стиль Людовика XV, ту утонченную атмосферу, мы привезли в деревню настоящую музейную вещь, маленький шедевр, кукольный комод розового дерева… Мы хранили в нем бутерброды.

Еще больше, чем ветер, нас пугали дожди!.. Все наши воздушные вещи превращались в блины!.. Золотая краска стекала с них по двадцати желобкам… даже тротуар становился от нее клейким. Мы собирали все губками… Но хуже всего была обратная дорога. Отцу мы никогда не жаловались.

Неделей позже был Энгьен, по четвергам иногда Клиньянкур… Ля Порт… Мы размещались на «Блошином рынке»… Мне очень нравилась такая торговля… Из-за нее я не ходил в школу. На воздухе я становился неуправляемым… Когда вечером мы возвращались домой, отец вел себя гнусно… Вечно он был недоволен… Приходил встречать нас на вокзал… Мне так и хотелось уронить комодик ему на ногу, чтобы посмотреть, как он запрыгает.

В Клиньянкуре покупатели были не те… Там мы раскладывали только худшее, самые дрянные тряпки, те, что годами лежали в подвале. Мы отдавали их за гроши…

На «Блошином рынке» я познакомился с малышом Пополем. Он работал на торговку, которая располагалась за два ряда от нас. Он продавал ее пуговицы в проходе и у ворот, шатался по рынку с дощечкой на животе, привязанной за шею. «13 штук за два су, мадам!..» Он был моложе меня, но гораздо предприимчивее… Мы сразу подружились… Меня восхищало в Пополе то, что он не носил обуви, только подметки на веревочках… Его ноги привыкли к этому… Я тоже снимал башмаки, когда мы отправлялись на прогулку.

Он мгновенно продавал свои наборы, их даже не успевали толком рассмотреть, костяные, перламутровые… После этого мы были свободны.

Более того, у него оставалось время, чтобы заработать самому. «Это просто», — объяснил он мне… Когда у нас уже не было секретов друг от друга. На насыпи Восемнадцатого Бастиона и в закоулках трамвайных путей у Вилетт он встречался с педиками и разными темными личностями, которых он удовлетворял. Он предлагал и мне с ними познакомиться. Но все это происходило слишком поздно, и я не мог туда пойти… За это можно было получить пятифранковую монету, иногда больше.

За киоском с весами он продемонстрировал мне, хотя я его об этом не просил, как взрослые у него сосали. Пополь старался вовсю, он не упускал случая, я до этого еще не дошел. Однажды он заработал пятнадцать франков за вечер.

Чтобы улизнуть, я врал, говорил, что иду за жареным картофелем. Моя мать хорошо знала Пополя, она не выносила его даже издали, она запрещала мне к нему ходить. Но мы все же удирали вместе прошвырнуться до Гонесс. Я находил его неотразимым… Когда он чего-нибудь пугался, у него начинался нервный тик, он внезапно засасывал язык, а на лице у него появлялась ужасная гримаса. В конце концов и я начал ему подражать.

Галантерейщица давала Пополю, когда он отправлялся торговать, смешную куртку, необычную, как у обезьяны в цирке, всю усеянную пуговицами: большими, маленькими, средними, спереди и сзади, целый набор образцов — перламутровых, железных и костяных…

Страстью Пополя был абсент, галантерейщица наливала ему немного каждый раз, когда он возвращался, удачно все продав. Это поднимало ему настроение. Он курил солдатский табак, мы сами делали самокрутки из газетной бумаги… Ему было не противно сосать, он был настоящей свиньей. Когда мы встречали на улице взрослого, мы спорили, какого у него размера. Моя мать не могла ни на минуту оставить барахло в таком квартале. Я же все больше отбивался от рук. А потом произошло следующее.

Я думал, что Пополь надежный, честный и верный. Я ошибался на его счет. Он повел себя, как сука. Надо рассказать, как было дело. Он все время говорил мне об аркебузе. Я не вполне представлял, что это за штуковина. Однажды он принес ее. Это была длинная резинка, натянутая особенным образом, что-то вроде рогатки, сдвоенный крюк, такое приспособление для охоты на птиц. Он сказал мне: «Потренируемся! А потом разобьем витрину!.. На проспекте есть одна подходящая… Потом пульнем в легавого!..»