Я успею, ребята! - Ефремов Андрей Петрович - Страница 19

Во дворе коня поставили около поленницы. Серега Покатихин взгромоздился на дрова и приготовился — надел фуражку со звездой и подпоясался солдатским ремнем. Красавчику дали усиленную порцию хлеба.

— Ну, что ли, вы там, — сказал Серега сердито. Мы придвинули лошадь ближе к дровам, и Покатихин тихо и плавно перелез на лошадиную спину. Спина у Красавчика оказалась широкая, как диван. Серега растопырился и минуты две молча ерзал — устраивался.

— Езда шагом, — объявил он наконец. — Но!

Красавчик зацокал по булыжникам. В такт его шагам Покатихин съезжал то вправо, то влево, и лицо у него делалось какое-то озабоченное.

Когда Красавчик обошел двор в пятый раз, он сказал негромко:

— Трет.

— Это оттого, что ты на одном месте крутишься и шагом, — объяснил Венька Бобылев. Серега натянул уздечку и забарабанил пятками по Красавчику. Наш пограничный конь подумал и зацокал по булыжникам быстрее. Внутри у него заикало.

— Ой, не могу! — не очень громко закричал Покатихин.

— Рули в ворота, — посоветовал Бобылев, который прыгал рядышком.

На улице мы бежали рядом с Серегой и уговаривали потерпеть. А Красавчик и не думал останавливаться, хотя мы все кричали ему:

— Тр-р-р!

Потом он вдруг свернул в какой-то двор и заржал. Самым настоящим образом! Поднял голову и заржал, будто звал кого-то.

Он громко ржал и храпел и довольно быстро бегал по двору, а Сергей боялся слезть и только кричал:

— Ой, не могу! Ой, мама!

Но вместо мамы Покатихиной в чужом дворе появился Гоша.

Он вышел из незнакомой парадной, надел кепку и спросил:

— Ну что, буденовец, накатался?

— Я слезть хочу, — сказал прыгающим голосом Покатихин.

— Это уж ты с Красавчиком договаривайся.

Когда Красавчик остановился, Сергей сполз с его спины и пошел к дому так, как будто держал ногами арбуз.

— Серьезное раненье, — сказал Гоша. — Ну, кто ещё в конницу хочет?

Через два дня Покатихин вышел во двор. Мы думали — Гоша будет его ругать и никого больше не пустит в конюшню. Но он только погладил своего Красавчика по мягким ноздрям и подмигнул Сергею:

— Говорил ведь — животная фронтовая.

Новая бабуля

Этот звук раздавался по утрам. Где-то за углом хрипло и долго пела труба. Ее протяжный звук заползал в нашу пустынную улицу, и казалось — должно произойти необычайное. Может быть, тяжело шагая, пройдут полки и батальоны, а может быть, пожарные машины промчатся с громом и воем. Но звук обрывался около нашего дома, и ничего особенного не происходило. Просто-напросто на улицу привозили керосин.

Впереди двигалась пропахшая керосином унылая лошадь, за ней подпрыгивала на булыжниках бочка с керосином, последним шел керосиновый продавец, или, как его звали в нашей квартире, керосинщик. Керосинщик подымал красное, все в черной щетине лицо и трубил в короткую трубу. Он трубил долго, громко, и впереди керосинового каравана катилась пахучая волна.

У нашей парадной лошадь без напоминаний замирала: она тонко понимала свое дело. Хозяйки с бидонами набегали, и длинная очередь выстраивалась вдоль улицы.

Так и в тот день. Одной рукой мама схватила меня, другой — керосиновый бидон, и мы уже выходили из квартиры, когда соседка Анна Александровна стукнула своим бидоном по нашему и сказала моей маме:

— Ты бы позвала новую бабулю, а то сидеть ей без керосина.

В нашей квартире мама была самой молодой хозяйкой, и все соседки разговаривали с ней чуть-чуть покровительственно. Она дала мне подержать бидон и пошла вызывать новую бабулю.

Бабуля эта приехала к детям и внуку из деревни всего два дня назад и, понятное дело, керосиновых порядков не знала. Она вышла в прихожую, поглядела на наши бидоны и сразу все поняла.

— Вот спасибо-то! — сказала новая соседка и мигом очутилась рядом с нами с внуком Вовкой и бидоном. Вовка по привычке бузил, но с новой бабулей шутки были плохи. Бабуля была большая, как печка в нашей комнате, лицо и руки у нее были темные, двигалась она большущими бесшумными шагами.

— Вы так в валенках и пойдете? — изумилась моя мама. — Тепло ведь.

— А ревматизм проклятый, — ответила новая бабуля, и мы выкатились из квартиры.

Наверное, все-таки бабуля была посильней своего ревматизма. Она шла во главе нашей квартирной процессии, тянула за руку внука Вовку и размахивала бидоном. Остальные по росту выстроились сзади.

Мы оказались где-то в середине очереди, и я сразу убежал вперед смотреть, как наливают керосин.

Пахучая прозрачная струя из толстого крана текла в жестяное корытце, откуда керосинщик зачерпывал литровой меркой. Бидоны гремели, керосин пенился, очередь двигалась, и ни одна капля не падала на землю. Керосинщик, казалось, и не смотрел на очередь, но нового человека он замечал сразу, а тем более такого большого, как наша бабуля. Она брала пять литров, и когда подошла ее очередь, керосинщик лихо опрокинул первые четыре мерки, зачерпнул пятую — и вдруг засуетился, вытаращил глаза и уставился туда, где длинная очередь огибала голубой ларек. Он прямо застыл от удивления, и его керосиновая лошадь тоже повернула свою унылую костлявую морду и смотрела туда же.

Штука была известная. Сейчас очередь повернется за лошадью, а ловкий керосинщик, пока никто не видит, недольет половину мерки. Он часто проделывал это, и все молчали, хотя давно раскусили его хитрость.

Я до сих пор не понимаю: почему так получалось? Не боялись же люди его в самом деле. А может быть, стеснялись? Хорошие люди часто стесняются чужой подлости.

Очередь смотрела вдаль. Вдали по Большому проспекту бесшумно проплывал малюсенький троллейбус. Керосинщик шустро вылил в бабулин бидон половину мерки и постучал по краю бочки: следующий, мол. И тут он посмотрел на бабулю. Новая бабуля не отворачивалась. Она прямо глядела со своей высоты на керосинщика.

— Ты черпачок-то долей, — сказала она спокойно. Очередь перестала громыхать бидонами.

— Какой черпачок, гражданка? — Он снова позвякал меркой по бочке: следующий!

— Долей черпачок, — повторила новая бабуля. — Грех воровать-то.

— Ах ты старая! Да я с тобой за такие слова знаешь что сделаю! Ты у меня слезами умоешься. И чтоб я тебя у своей бочки не видел. Все слышали? — заорал керосинщик. — Я ей керосину не отпущу.

— Воровать грех, — объявила наша бабуля ещё раз. — А у тебя даже кобыла жуликом стала. Тоже вон башкой крутит.

Она выпустила из руки внука Вовку и показала керосинщику черный, грозный, весь в морщинах и трещинах кукиш.

— Вот ты мои слезы увидишь!

Внук Вовка даже бузить забыл, стоял и глядел снизу на свою серьезную бабулю. А она придвинулась вплотную и поводила кукишем перед самым носом керосинщика.

— Я в колхоз первей мужиков вступала, никого не боялась, всю войну лес вон валила. Так что же мне тебя, пахучего, пугаться?

Она опять поймала Вовку и уже спокойней закончила:

— Долей черпачок, сквалыга.

К дому бабуля шла первой. В кухне она поставила свой бидон под стол, поглядела на всех и улыбнулась.

— А ничего, жить можно. Меня, соседки, Анной Харитоновной зовут. Здравствуйте.

А керосинщик с тех пор останавливался за два квартала от нашего дома. Мстил, в общем, как мог.

Вадька

Вадька Курепин ездил к родственникам в Пушкин. Он прожил там весенние каникулы, а когда вернулся, собрал нас за поленницами. Было там уютное местечко.

Вадька поставил на землю серую коробку из-под ботинок.

— Зекайте, пацаны! — сказал он и снял крышку. В коробке на грязной вате лежала ржавая граната-лимонка.

— Да-а, — сказал Венька и полез в коробку.

Вадька Курепин звонко треснул его по руке и прикрыл гранату крышкой. Венька почесал руку и спросил: