Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 73

Изменить размер шрифта:

Эрот, не объяснишь ли ты причин

того (конечно, в частности, не в массе),

что дети превращаются в мужчин

упорно застревая в ипостаси

подростка. Чудодейственный нектар

им сохраняет внешнюю невинность.

Что это: наказанье или дар?

А может быть, бессмертья разновидность?

Ведь боги вечно молоды, а мы

как будто их подобия, не так ли?

Хоть кудри наши вроде бахромы,

а в старости и вовсе уж из пакли.

Но Феликс – исключенье. Правота

закона – в исключении. Астарта

поклонница мужчин без живота.

А может, это свойство авангарда?

Избранничество? Миф календаря?

Какой-нибудь фаллической колонне

служение? И роль у алтаря?

И, в общем, ему место в Парфеноне.

Ответь, Эрот, загадка велика.

Хотелось бы, хоть речь твоя бесплотна,

хоть что-то в жизни знать наверняка.

Хоть мнение о Феликсе. – "Охотно.

Хоть лирой привлекательно звеня,

настойчиво и несколько цветисто,

ты заставляешь говорить меня,

чтоб избежать прозванья моралиста.

Причина в популярности любви

и в той необходимости полярной,

бушующей неистово в крови,

что делает любовь... непопулярной.

Вот так же, как скопление планет

астронома заглатывает призма,

все бесконечно малое, поэт,

в любви куда важней релятивизма.

И мы про календарь не говорим

(особенно зимой твоей морозной).

Он ростом мал? – тем лучше обозрим

какой-нибудь особой скрупулезной.

Поскольку я гляжу сюда с высот,

мне кажется, он ростом не обижен:

все, даже неподвижное, растет

в глазах того, кто сам не неподвижен.

И данный мой ответ на твой вопрос

отнюдь не апология смиренья.

Ведь Феликс твой немыслимый подрос

за время твоего стихотворенья.

Не сетуй же, что все ж ты не дошел

до подлинного смысла авангарда.

Пусть зависть вызывает ореол

заметного на финише фальстарта.

Но зрите мироздания углы,

должно быть, одинаково вы оба,

поскольку хоботок твоей пчелы

всего лишь разновидность телескопа.

Но не напрасно вопрошаешь ты,

что выше человека, ниже Бога,

хотя бы с точки зренья высоты,

как пагода, костел и синагога.

Туда не проникает телескоп.

А если тебе чудится острота

в словах моих – тогда ты не Эзоп.

Приветствие Эзопу от Эрота".

III

Налей вина и сам не уходи,

мой собеседник в зеркале. Быть может,

хотя сейчас лишь утро впереди,

нас кто-нибудь с тобою потревожит.

Печь выстыла, но прыгать в темноту

не хочется. Не хочется мне «кар»а,

роняемого клювом на лету,

чтоб ночью просыпаться от угара.

Сроднишься с беспорядком в голове.

Сроднишься с тишиною; для разбега

не отличая шелеста в траве

от шороха кружащегося снега.

А это снег. Шумит он? Не шумит.

Лишь пар тут шелестит, когда ты дышишь.

И если гром снаружи загремит,

сроднишься с ним и грома не услышишь.

Сроднишься, что дымок от папирос

слегка сопротивляется зловонью,

и рощицу всклокоченных волос,

как продолженье хаоса, ладонью

придавишь; и широкие круги

пойдут там, как на донышке колодца.

И разум испугается руки,

хотя уже ничто там не уймется.

Сроднишься. Лысоват. Одутловат.

Ссутулясь, в полушубке полинялом.

Часы определяя наугад.

И не разлей водою с одеялом.

Состаришься. И к зеркалу рука

потянется. «Тут зеркало осталось».

И в зеркале увидишь старика.

И это будет подлинная старость.

Такая же, как та, когда, хрипя,

помешивает искорки в камине;

когда не будет писем от тебя,

как нету их, возлюбленная, ныне.

Как та, когда глядит и не моргнет

таившееся с юности бесстыдство...

И Феликса ты вспомнишь, и кольнет

не ревность, а скорее любопытство.

Так вот где ты настиг его! Так вот

оно, его излюбленное место,

давнишнее. И, стало быть, живот

он прятал под матроской. Интересно.

С полярных, значит, начали концов.

Поэтому и действовал он скрытно.

Так вот куда он гнал своих гонцов.

И он сейчас в младенчестве. Завидно!

И Феликса ты вспомнишь: не моргнет,

бывало, и всегда в карманах руки.

(Да, подлинная старость!) И кольнет.

Но что это: по поводу разлуки

с Пиладом негодующий Орест?

Бегущая за вепрем Аталанта?

Иль зависть заурядная? Протест

нормального – явлению таланта?

Нормальный человек – он восстает

противу сверхъестественного. Если

оно с ним даже курит или пьет,

поблизости разваливаясь в кресле.

Нормальный человек – он ни за что

не спустит из... А что это такое

нормальный че... А это решето

в обычном состоянии покоя.

Как жаль, что архитекторы в былом,

немножко помешавшись на фасадах

(идущих, к сожалению, на слом),

висячие сады на балюстрадах

лепившие из гипса, виноград

развесившие щедро на балконы,

насытившие, словом, Ленинград,

к пилястрам не лепили панталоны.

Так был бы мир избавлен от чумы

штанишек, доведенных инфернально

до стадии простейшей бахромы.

И Феликс развивался бы нормально.

1965