Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 71

Изменить размер шрифта:

Влюбленность, ты похожа на пожар.

А ревность – на не знающего где

горит и равнодушного к воде

брандмейстера. И он, как Абеляр,

карабкается, собственно, в огонь.

Отважно не щадя своих погон,

в дыму и, так сказать, без озарений.

Но эта вертикальность устремлений,

о ревность, говорю тебе, увы,

сродни – и продолжение – любви,

когда вот так же, не щадя погон,

и с тем же равнодушием к судьбе

забрасываешь лютню на балкон,

чтоб Мурзиком взобраться по трубе.

Высокие деревья высоки

без посторонней помощи. Деревья

не станут с ним и сравнивать свой рост.

Зима, конечно, серебрит виски,

морозный кислород бушует в плевре,

скворешни отбиваются от звезд,

а он – от мыслей. Шевелится сук,

который оседлал он. Тот же звук

– скрипучий – издают ворота.

И застывает он вполоборота

к своей деревне, остальную часть

себя вверяет темноте и снегу,

невидимому лесу, бегу

дороги, предает во власть

Пространства. Обретают десны

способность переплюнуть сосны.

Ты, ревность, только выше этажом.

А пламя рвется за пределы крыши.

И это – нежность. И гораздо выше.

Ей только небо служит рубежом.

А выше страсть, что смотрит с высоты

бескрайней, на пылающее зданье.

Оно уже со временем на ты.

А выше только боль и ожиданье.

И дни – внизу, и ночи, и звезда.

Все смешано. И, видно, навсегда.

Под временем... Так мастер этикета,

умея ждать, он (бес его язви)

венчает иерархию любви

блестящей пирамидою Брегета.

Поет в хлеву по-зимнему петух.

И он сжимает веки все плотнее.

Когда-нибудь ему изменит слух

иль просто Дух окажется сильнее.

Он не услышит кукареку, нет,

и милый призрак не уйдет. Рассвет

наступит. Но на этот раз

он не захочет просыпаться. Глаз

не станет протирать. Вдвоем навеки,

они уж будут далеки от мест,

где вьется снег и замерзают реки.

1965

Неоконченный отрывок

В стропилах воздух ухает, как сыч.

Скрипит ольха у дальнего колодца.

Бегущий лес пытается настичь

бегущие поля. И удается

порой березам вырваться вперед

и вклиниться в позиции озимых

шеренгой или попросту вразброд,

особенно на склоне и в низинах.

Но озими, величия полны,

спасаясь от лесного гарнизона,

готовы превратиться в валуны,

как нимфы из побасенок Назона.

Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,

к кому здесь лучше присоединиться?

К погоне, за которую медведь?

К бегущим, за которых медуница?

В ответ – рванье сырой галиматьи

ольшаника с водою в голенищах

да взвизгиванья чибиса – судьи

осенних состязаний среди нищих.

1965, Норенская

Осень в Норенской

Мы возвращаемся с поля. Ветер

гремит перевернутыми колоколами ведер,

коверкает голые прутья ветел,

бросает землю на валуны.

Лошади бьются среди оглобель

черными корзинами вздутых ребер,

обращают оскаленный профиль

к ржавому зубью бороны.

Ветер сучит замерзший щавель,

пучит платки и косынки, шарит

в льняных подолах старух, превращает

их в тряпичные кочаны.

Харкая, кашляя, глядя долу,

словно ножницами по подолу,

бабы стригут сапогами к дому,

рвутся на свои топчаны.

В складках мелькают резинки ножниц.

Зрачки слезятся виденьем рожиц,

гонимых ветром в глаза колхозниц,

как ливень гонит подобья лиц

в голые стекла. Под боронами

борозды разбегаются пред валунами.

Ветер расшвыривает над волнами

рыхлого поля кулигу птиц.

Эти виденья – последний признак

внутренней жизни, которой близок

всякий возникший снаружи призрак,

если его не спугнет вконец

благовест ступицы, лязг тележный,

вниз головой в колее колесной

перевернувшийся мир телесный,

реющий в тучах живой скворец.

Небо темней; не глаза, но грабли

первыми видят сырые кровли,

вырисовывающиеся на гребне

холма – вернее, бугра вдали.

Три версты еще будет с лишним.

Дождь панует в просторе нищем,

и липнут к кирзовым голенищам

бурые комья родной земли.

1965

Песенка

Пришла весна. Наконец

в деревне у нас кузнец.

На нем литовский пиджак

и армейский кушак.

Новый кузнец у нас

по имени Альгердас.

Он в кузнице ест и пьет

и подковы кует.

Он носит, увы, кольцо.

Но делят усы лицо,

словно военный шрам,

пополам, пополам.

Он в кузнице ест и спит.

И видит во сне копыт

виноградную гроздь,

и видит во сне он гвоздь.

Кузнец, он дружит с огнем.

Приятно думать о нем

и смотреть ему вслед

девушке в двадцать лет!

1965, Норенская