Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 61

Изменить размер шрифта:

Услышу и отзовусь

Сбились со счета дни, и Борей покидает озимь,

ночью при свете свечи пересчитывает стропила.

Будто ты вымолвила негромко: осень,

осень со всех сторон меня обступила.

Затихает, и вновь туч на звезды охота

вспыхивает, и дрожит в замешательстве легком стреха.

С уст твоих слетают времена года,

жизнь мою превращая, как леса и овраги, в эхо.

Это твое, тихий дождь, шум, подхваченный чащей,

так что сердце в груди шумит, как ивовый веник.

Но безучастней, чем ты, в тысячу раз безучастней,

молча глядит на меня (в стороне) можжевельник.

Темным лицом вперед (но как бы взапуски с тучей)

чем-то близким воде ботфортами в ямах брызжу,

благословляя родства с природой единственный случай,

будто за тысячу верст взор твой печальный вижу.

Разрывай мои сны, если хочешь. Безумствуй в яви.

Заливай до краев этот след мой в полях мышиных.

Как Сибелиус пой, умолкать, умолкать не вправе,

говори же со мной и гуди и свисти в вершинах.

Через смерть и поля, через жизни, страданья, версты

улыбайся, шепчи, заливайся слезами – сладость

дальней речи своей, как летучую мышь, как звезды,

кутай в тучах ночных, посылая мне боль и радость.

Дальше, дальше! где плоть уж не внемлет душе, где в уши

не вливается звук, а ныряет с душою вровень,

я услышу тебя и отвечу, быть может, глуше,

чем сейчас, но за все, в чем я не был и был виновен.

И за тенью моей он последует – как? с любовью?

Нет! скорей повлечет его склонность воды к движенью.

Но вернется к тебе, как великий прибой к изголовью,

как вожатого Дант, уступая уничтоженью.

И охватит тебя тишиной и посмертной славой

и земной клеветой, не снискавшей меж туч успеха,

то сиротство из нот, не берущих выше октавой,

чем возьмет забытье и навеки смолкшее эхо.

осень 1964

* * *

K. Z.

Все дальше от твоей страны,

все дальше на восток, на север.

Но барвинка дрожащий стебель

не эхо ли восьмой струны,

природой и самой судьбой

(что видно по цветку-проныре),

нет, кажется, одной тобой

пришпиленной к российской лире.

ноябрь – декабрь 1964

* * *

Оставив простодушного скупца,

считающего выдохи и вдохи,

войной или изгнанием певца

доказывая подлинность эпохи,

действительность поклон календарю

кладет и челобитную вручает

на прошлое. И новую зарю

от Вечности в награду получает.

ноябрь – декабрь 1964

* * *

Сокол ясный, головы

не клони на скатерть.

Все страдания, увы,

оттого, что заперт.

Ручкой, юноша, не мучь

запертую дверку.

Пистолет похож на ключ,

лишь бородка кверху.

ноябрь – декабрь 1964

Сонет

«Седой венец достался мне недаром...»

Анна Ахматова

Выбрасывая на берег словарь,

злоречьем торжествуя над удушьем,

пусть море осаждает календарь

со всех сторон: минувшим и грядущим.

Швыряя в стекла пригоршней янтарь,

осенним днем, за стеклами ревущим,

и гребнем, ослепительно цветущим,

когда гремит за окнами январь,

захлестывая дни, – пускай гудит,

сжимает сердце и в глаза глядит.

Но, подступая к самому лицу,

оно уступит в блеске своенравном

седому, серебристому венцу,

взнесенному над тернием и лавром!

ноябрь – декабрь 1964

Einem alten Architekten in Rom [37]

В коляску – если только тень

действительно способна сесть в коляску

(особенно в такой дождливый день),

и если призрак переносит тряску,

и если лошадь упряжи не рвет -

в коляску, под зонтом, без верха,

мы молча взгромоздимся и вперед

покатим по кварталам Кенигсберга.

Дождь щиплет камни, листья, край волны.

Дразня язык, бормочет речка смутно,

чьи рыбки навсегда оглушены,

с перил моста взирают вниз, как будто

заброшены сюда взрывной волной

(хоть сам прилив не оставлял отметки).

Блестит кольчугой голавель стальной.

Деревья что-то шепчут по-немецки.

III

Вручи вознице свой сверхзоркий Цейс.

Пускай он вбок свернет с трамвайных рельс.

Ужель и он не слышит сзади звона?

Трамвай бежит в свой миллионный рейс,

трезвонит громко и, в момент обгона,

перекрывает звонкий стук подков!

И, наклонясь – как в зеркало – с холмов

развалины глядят в окно вагона.

Трепещут робко лепестки травы.

Атланты, нимбы, голубки, голубки,

аканты, нимфы, купидоны, львы

смущенно прячут за собой обрубки.

Не пожелал бы сам Нарцисс иной

зеркальной глади за бегущей рамой,

где пассажиры собрались стеной,

рискнувши стать на время амальгамой.

вернуться

Заглавие: «Старому архитектору в Рим» (нем.) (прим. в СИБ).