Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 29

Изменить размер шрифта:

32. Романс Счастливца

Ни родины, ни дома, ни изгнанья,

забвенья – нет, и нет – воспоминанья,

и боли, вызывающей усталость,

из прожитой любови не осталось.

Как быстро возвращаются обратно

встревоженные чувства, и отрадно,

что снова можно радостно и нервно

знакомцу улыбаться ежедневно.

Прекрасная, изысканная мука -

смотреть в глаза возлюбленного друга

на освещенной вечером отчизне

и удивляться продолженью жизни.

Я с каждым днем все чаще замечаю,

что все, что я обратно возвращаю, -

то в августе, то летом, то весною, -

какой-то странной блещет новизною.

Но по зиме и по земле холодной

пустым, самоуверенным, свободным

куда как легче, как невозмутимей

искать следы любви невозвратимой.

Но находить – полузнакомых женщин,

тела, дома и голоса без трещин,

себя – бегущим по снегу спортсменом,

всегда себя таким же неизменным.

Какое удивительное счастье

узнать, что ты над прожитым не властен,

что то и называется судьбою,

что где-то протянулось за тобою:

моря и горы – те, что переехал,

твои друзья, которых ты оставил,

и этот день посередине века,

который твою молодость состарил, -

– все потому, что чувствуя поспешность,

с которой смерть приходит временами,

фальшивая и искренная нежность

кричит, как жизнь, бегущая за нами.

33. Комментарий

Волнение чернеющей листвы,

волненье душ и невское волненье,

и запах загнивающей травы,

и облаков белесое гоненье,

и странная вечерняя тоска,

живущая и замкнутая немо,

и ровное дыхание стиха,

нежданно посетившее поэму

в осенние недели в октябре, -

мне радостно их чувствовать и слышать,

и снова расставаться на заре,

когда светлеет облако над крышей

и посредине грязного двора

блестит вода, пролившаяся за ночь.

Люблю тебя, рассветная пора,

и облаков стремительную рваность

над непокорной влажной головой,

и молчаливость окон над Невой,

где все вода вдоль набережных мчится

и вновь не происходит ничего,

и далеко, мне кажется, вершится

мой Страшный суд, суд сердца моего.

Я затянул, что дальше и нельзя.

Но скоро все окончится, друзья.

Да, слишком долго длится мой рассказ -

часы не остановятся для вас.

Что ж, хорошо. И этому я рад.

Мои часы два месяца стоят,

и шествие по улицам идет.

Толпа то убывает, то растет,

и, не переставая, дождик льет.

И жизнь шумит и зажигает свет,

и заболевших навещает смерть,

распахивая форточки квартир

и комнаты с багетами картин,

с пюпитрами роялей, с тишиной,

где Дочь с Отцом, где Бедный Муж с Женой

прощаются, и привыкаешь сам

считать по чувствам, а не по часам

бегущий день. И вот уже легко

понять, что до любви недалеко,

что, кажется, войны нам не достать,

до брошенных друзей рукой подать.

Как мало чувств, как мало слез из глаз

меж прежних нас и современных нас.

Так чем же мы сейчас разделены

с вчерашним днем. Лишь чувством новизны,

когда над прожитым поплачешь всласть,

над временем захватывая власть.

Октябрь, октябрь, и колотье в боку,

и самое несносное, наверно,

вдруг умереть на левом берегу

реки, среди которой ежедневно

искал и находил кричащих птиц,

и сызнова по набережным бледным

вдоль улочек и выцветших больниц

ты проносился, вздрагивал и медлил.

Октябрь, октябрь. Пойти недалеко

и одинокость выдать за свободу.

Октябрь, октябрь, на родине легко

и без любви прожить четыре года,

цепляться рукавом за каждый куст,

в пустом саду оказываться лишним

и это описанье правды чувств

опять считать занятием невысшим.

Все холоднее в комнате моей,

все реже слышно хлопанье дверей

в квартире, замирающей к обеду,

все чаще письма сыплются соседу,

а у меня – сквозь приступы тоски -

все реже телефонные звонки.

Теперь полгода жить при темноте,

ладони согревать на животе,

писать в обед, пока еще светло,

смотреть в заиндевевшее стекло,

и, как ребенку, радоваться дням,

когда знакомцы приезжают к нам.

Настали дни прозрачные, как свист

свирели или флейты. Мертвый лист

настойчиво желтеет меж стволов,

и с пересохших теннисных столов

на берегу среди финляндских дач

слетает век, как целлулойдный мяч.

Так в пригород и сызнова назад

приятно возвращаться в Ленинград

из путешествий получасовых,

среди кашне, платочков носовых,

среди газет, пальто и пиджаков,

приподнятых до глаз воротников

и с цинковым заливом в голове

пройти у освещенного кафе.

Закончим нашу басню в ноябре.

В осточертевшей тягостной игре

не те заводки, выкрики не те,

прощай, прощай, мое моралитэ

(и мысль моя – как белочка и круг).

Какого чорта в самом деле, друг!

Ведь не затем же, чтоб любитель книг

тебе вослед мигнул: Философик!

и хохотнул, а кто-нибудь с тоской

сочувственно промолвил бы: «на кой».

Так что там о заливе – цвет воды

и по песку замерзшему следы,

рассохшиеся дачные столы,

вода, песок, сосновые стволы,

и ветер все елозит по коре.

Закончим нашу басню в ноябре,

кота любви подтягивай к мешку.

Любовников пропустим по снежку.