Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 106

106

Изменить размер шрифта:

* * *

Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою

любовницу – из чистой показухи.

Он произнес: «Теперь она в Раю».

Тогда о нем курсировали слухи,

что сам он находился на краю

безумия. Вранье! Я восстаю.

Он был позер и даже для старухи -

мамаши – я был вхож в его семью -

не делал исключения.

Она

скитается теперь по адвокатам,

в худом пальто, в платке из полотна.

А те за дверью проклинают матом

ее акцент и что она бедна.

Несчастная, она его одна

на свете не считает виноватым.

Она бредет к троллейбусу. Со дна

сознания всплывает мальчик, ласки

стыдившийся, любивший молоко,

болевший, перечитывавший сказки...

И все, помимо этого, мелко!

Сойти б сейчас... Но ехать далеко.

Троллейбус полн. Смеющиеся маски.

Грузин кричит над ухом «Сулико».

И только смерть одна ее спасет

от горя, нищеты и остального.

Настанет май, май тыща девятьсот

сего от Р. Х., шестьдесят седьмого.

Фигура в белом «рак» произнесет.

Она ее за ангела, с высот

сошедшего, сочтет или земного.

И отлетит от пересохших сот

пчела, ее столь жалившая.

Дни

пойдут, как бы не ведая о раке.

Взирая на больничные огни,

мы как-то и не думаем о мраке.

Естественная смерть ее сродни

окажется насильственной: они -

дни – движутся. И сын ее в бараке

считает их, Господь его храни.

1969

* * *

А здесь жил Мельц. Душа, как говорят...

Все было с ним до армии в порядке.

Но, сняв противоатомный наряд,

он обнаружил, что потеют пятки.

Он тут же перевел себя в разряд

больных, неприкасаемых. И взгляд

его померк. Он вписывал в тетрадки

свои за препаратом препарат.

Тетрадки громоздились.

В темноте

он бешено метался по аптекам.

Лекарства находились, но не те.

Он льстил и переплачивал по чекам,

глотал и тут же слушал в животе.

Отчаивался. В этой суете

он был, казалось, прежним человеком.

И наконец он подошел к черте

последней, как мне думалось.

Но тут

плюгавая соседка по квартире,

по виду настоящий лилипут,

взяла его за главный атрибут,

еще реальный в сумеречном мире.

Он всунул свою голову в хомут,

и вот, не зная в собственном сортире

спокойствия, он подал в институт.

Нет, он не ожил. Кто-то за него

науку грыз. И не преобразился.

Он просто погрузился в естество

и выволок того, кто мне грозился

заняться плазмой, с криком «каково!?»

Но вскоре, в довершение всего,

он крепко и надолго заразился.

И кончилось минутное родство

с мальчишкой. Может, к лучшему.

Он вновь

болтается по клиникам без толка.

Когда сестра выкачивает кровь

из вены, он приходит ненадолго

в себя – того, что с пятками. И бровь

он морщит, словно колется иголка,

способный только вымолвить, что "волка

питают ноги", услыхав: «Любовь».

1969

* * *

А здесь жила Петрова. Не могу

припомнить даже имени. Ей-Богу.

Покажется, наверное, что лгу,

а я – не помню. К этому порогу

я часто приближался на бегу,

но только дважды... Нет, не берегу

как память, ибо если бы помногу,

то вспомнил бы... А так вот – ни гу-гу.

Верней, не так. Скорей, наоборот

все было бы. Но нет и разговору

о чем-то ярком... Дьявол разберет!

Лишь помню, как в полуночную пору,

когда ворвался муж, я – сумасброд -

подобно удирающему вору,

с балкона на асфальт по светофору

сползал по-рачьи, задом-наперед.

Теперь она в милиции. Стучит

машинкою. Отжившие матроны

глядят в окно. Там дерево торчит.

На дереве беснуются вороны.

И опись над кареткою кричит:

«Расстрелянные в августе патроны».

Из сумки вылезают макароны.

И за стеной уборная журчит.

Трагедия? О если бы.

1969

* * *

Я начинаю год, и рвет огонь

на пустыре иссохшей елки остов

– обглоданного окуня скелет!

И к небу рвется новый Фаэтон,

и солнце в небесах плывет, как остров,

и я на север мчусь в расцвете лет.

Я начинаю год на свой манер,

и тень растет от плеч моих покатых,

как море, разевающее зев

всем женогрудым ястребам галер,

всем ястребиным женщинам фрегатов,

всем прелестям рыбоподобных дев.

Ах, Аполлон, тебе не чужд словарь

аргосский и кудрявый календарь,

так причеши мой пенный след трезубцем!

Когда гремит за окнами январь,

мне нужен буколический букварь,

чтоб август не смеялся над безумцем.

1969(?)

* * *

Я пробудился весь в поту:

мне голос был – "Не все коту -

сказал он – масленица. Будет -

он заявил – Великий Пост.

Ужо тебе прищемят хвост".

Такое каждого разбудит.

1969?