Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Собрание сочинений

Бродский Иосиф Александрович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 104

104

Изменить размер шрифта:

3. Т. Зимина

Т. Зимина, прелестное дитя.

Мать – инженер, а батюшка – учетчик.

Я, впрочем, их не видел никогда.

Была невпечатлительна. Хотя

на ней женился пограничный летчик.

Но это было после. А беда

с ней раньше приключилась. У нее

был родственник. Какой-то из райкома.

С машиною. А предки жили врозь.

У них там было, видимо, свое.

Машина – это было незнакомо.

Ну, с этого там все и началось.

Она переживала. Но потом

дела пошли как будто на поправку.

Вдали маячил сумрачный грузин.

Но вдруг он угодил в казенный дом.

Она же – отдала себя прилавку

в большой галантерейный магазин.

Белье, одеколоны, полотно

– ей нравилась вся эта атмосфера,

секреты и поклонники подруг.

Прохожие таращатся в окно.

Вдали – Дом Офицеров. Офицеры,

как птицы, с массой пуговиц, вокруг.

Тот летчик, возвратившись из небес,

приветствовал ее за миловидность.

Он сделал из шампанского салют.

Замужество. Однако в ВВС

ужасно уважается невинность,

возводится в какой-то абсолют.

И этот род схоластики виной

тому, что она чуть не утопилась.

Нашла уж мост, но грянула зима.

Канал покрылся коркой ледяной.

И вновь она к прилавку торопилась.

Ресницы опушила бахрома.

На пепельные волосы струит

сияние неоновая люстра.

Весна – и у распахнутых дверей

поток из покупателей бурлит.

Она стоит и в сумрачное русло

глядит из-за белья, как Лорелей.

4. Ю. Сандул

Ю. Сандул. Добродушие хорька.

Мордашка, заострявшаяся к носу.

Наушничал. Всегда – воротничок.

Испытывал восторг от козырька.

Витийствовал в уборной по вопросу,

прикалывать ли к кителю значок.

Прикалывал. Испытывал восторг

вообще от всяких символов и знаков.

Чтил титулы и звания, до слез.

Любил именовать себя «физорг».

Но был старообразен, как Иаков,

считал своим бичем фурункулез.

Подвержен был воздействию простуд,

отсиживался дома в непогоду.

Дрочил таблицы Брадиса. Тоска.

Знал химию и рвался в институт.

Но после школы загремел в пехоту,

в секретные подземные войска.

Теперь он что-то сверлит. Говорят,

на «Дизеле». Возможно и неточно.

Но точность тут, пожалуй, ни к чему.

Конечно, специальность и разряд.

Но, главное, он учится заочно.

И здесь мы приподнимем бахрому.

Он в сумерках листает «Сопромат»

и впитывает Маркса. Между прочим,

такие книги вечером как раз

особый источают аромат.

Не хочется считать себя рабочим.

Охота, в общем, в следующий класс.

Он в сумерках стремится к рубежам

иным. Сопротивление металла

в теории приятнее. О да!

Он рвется в инженеры, к чертежам.

Он станет им, во что бы то ни стало.

Ну, как это... количество труда,

прибавочная стоимость... прогресс...

И вся эта схоластика о рынке...

Он лезет сквозь дремучие леса.

Женился бы. Но времени в обрез.

И он предпочитает вечеринки,

случайные знакомства, адреса.

«Наш будущий – улыбка – инженер».

Он вспоминает сумрачную массу

и смотрит мимо девушек в окно.

Он одинок на собственный манер.

Он изменяет собственному классу.

Быть может, перебарщиваю. Но

использованье класса напрокат

опаснее мужского вероломства.

– Грех молодости. Кровь, мол, горяча. -

я помню даже искренний плакат

по поводу случайного знакомства.

Но нет ни диспансера, ни врача

от этих деклассированных, чтоб

себя предохранить от воспаленья.

А если нам эпоха не жена,

то чтоб не передать такой микроб

из этого – в другое поколенье.

Такая эстафета не нужна.

5. А. Чегодаев

А. Чегодаев, коротышка, врун.

Язык, к очкам подвешенный. Гримаса

сомнения. Мыслитель. Обожал

касаться самых задушевных струн

в сердцах преподавателей – вне класса.

Чем покупал. Искал и обнажал

пороки наши с помощью стенной

с фрейдистским сладострастием (границу

меж собственным и общим не провесть).

Родители, блистая сединой,

доили знаменитую таблицу.

Муж дочери создателя и тесть

в гостиной красовались на стене

и взапуски курировали детство

то бачками, то патлами брады.

Шли дни, и мальчик впитывал вполне

полярное величье, чье соседство

в итоге принесло свои плоды.

Но странные. А впрочем, борода

верх одержала (бледный исцелитель

курсисток русских отступил во тьму):

им овладела раз и навсегда

романтика больших газетных литер.

Он подал в Исторический. Ему

не повезло. Он спасся от сетей,

расставленных везде военкоматом,

забился в угол. И в его мозгу

замельтешила масса областей

познания: Бионика и Атом,

проблемы Астрофизики. В кругу

своих друзей, таких же мудрецов,

он размышлял о каждом варианте:

какой из них эффектнее с лица.

Он подал в Горный. Но в конце концов

нырнул в Автодорожный, и в дисканте

внезапно зазвучала хрипотца:

"Дороги есть основа... Такова

их роль в цивилизации... Не боги,

а люди их... Нам следует расти..."

Слов больше, чем предметов, и слова

найдутся для всего. И для дороги.

И он спешил их все произнести.

Один, при росте в метр шестьдесят,

без личной жизни, в сутолоке парной

чем мог бы он внимание привлечь?

Он дал обет, предания гласят,

безбрачия – на всякий, на пожарный.

Однако покровительница встреч

Венера поджидала за углом

в своей миниатюрной ипостаси -

звезда, не отличающая ночь

от полудня. Женитьба и диплом.

Распределенье. В очереди к кассе

объятья новых родственников: дочь!

Бескрайние таджикские холмы.

Машины роют землю. Чегодаев

рукой с неповзрослевшего лица

стирает пот оттенка сулемы,

честит каких-то смуглых негодяев.

Слова ушли. Проникнуть до конца

в их сущность он – и выбраться по ту

их сторону – не смог. Застрял по эту.

Шоссе ушло в коричневую мглу

обоими концами. Весь в поту,

он бродит ночью голый по паркету

не в собственной квартире, а в углу

большой земли, которая – кругла,

с неясной мыслью о зеленых листьях.

Жена храпит... о Господи, хоть плачь...

Идет к столу и, свесясь из угла,

скрипя в душе и хорохорясь в письмах,

ткет паутину. Одинокий ткач.