Меч на закате - Сатклифф Розмэри - Страница 51

— Она не первая из нашего племени, кто избрал этот путь к смерти… Люди всегда ненавидели нас; это потому, что они глупцы, а глупцы всегда ненавидят то, чего боятся; но по большей части они оставляли нас в покое. Однако с теми людьми, что кишат сейчас на наших холмах, все совсем по-другому — с Морскими Волками, и с пиратами с запада, и с Раскрашенным Народом. Они думают, что, раз мы невелики ростом, они могут раздавить нас и таким образом раздавить и свой страх. Они думают также, что в том месте, где мы хороним своих мертвых, есть золото. Они выкуривают нас из наших домов, как выкуривают ненужных пчел в начале зимы.

Я подумал об Айраке, который съел храбрость своего отца, и о маленькой, выжженной дотла деревне над дорогой, ведущей из Дэвы к Эбуракуму.

— Они угоняют наш скот и наших женщин. Это место хорошо спрятано, и пока что мы, наш маленький клан, были в безопасности от них. Но теперь и у нас есть за что мстить.

Она замолчала, и я с новой силой услышал тонкие, высокие голоса причитающих женщин и с присвистом втянутое дыхание одного из воинов.

— Ты боишься нас, Солнечный Человек?

— Немного, — сказал я. — Но я пришел под вашу крышу, Старейшая, хотя мог бы не приходить вообще, и со мной нет ни оружия, ни пучка рябиновых веток.

— Это правда, — согласилась она, и поэтому, а еще потому, что ты — тот, кто ты есть, и твой меч — это молния, направленная против Морских Волков и их племени, может случиться так, что когда ты позовешь Людей Холмов, нуждаясь в их помощи, Люди Холмов откликнутся на твой зов. Мы малы и слабы, и с годами нас становится все меньше, но мы разбросаны повсюду, где только есть горы и безлюдные горные долины. Мы можем переслать новости и сообщения с одного конца страны на другой за время между восходом и закатом луны; мы можем проползать, и прятаться, и следить, и приносить известия; мы — охотники, которые могут сказать тебе, когда прошла дичь, по примятому стебельку травы или одному волоску, зацепившемуся за ветку куманики. Мы — гадюка, которая жалит во тьме.

Произнося эти слова, она немного повернулась и тем же скрюченным пальцем, которым подзывала меня, поманила одного из воинов. Он подошел и, не глядя на нее, опустился на колени у ее ног, рядом со мной. И вообще, я заметил, что ни один из мужчин не смотрел ей в глаза; она была священной, табу, — Старейшая.

— Покажи Солнечному Господину одну из твоих стрел.

Он поднял руку к колчану, висящему у него за плечом, и вытащил маленькую стрелу, не длиннее тех, которыми бьют птиц.

Она лежала поперек его узкой ладони — тростниковое древко, оперенное перьями дикой утки, с наконечником из замечательнейшим образом обработанного голубого кремня. Это была красивая вещица, детская игрушка, как и его изящный маленький лук; но в качестве боевого оружия они были странно жалкими.

— Она хорошо сделана, не правда ли? — сказала Старейшая.

— И летит как птица. Обращайся с ней осторожнее и не прикасайся к наконечнику. У нее только один недостаток: ее нельзя использовать для охоты — яд остается в добыче.

— Яд?

Я взял было крошечную стрелу, чтобы рассмотреть ее более внимательно, но после этих слов осторожно и торопливо положил ее обратно на ладонь ее хозяина.

— Одна царапина от этого наконечника — совсем маленькая царапина — и ты умрешь через сто ударов сердца. Поэтому ее можно использовать только против людей.

— Я удивляюсь, что с таким оружием под рукой вы еще не изгнали Морских Волков со своих охотничьих троп.

— Если бы у нас было достаточно такого оружия, то ты вполне мог бы удивляться. Но растения, дающие этот яд, очень редки, и их трудно найти, а их нужно три, чтобы отравить одну стрелу. Тем не менее, у нас есть некоторый запас, и все, что мы добавим к нему с этого дня, — твое, Солнечный Господин. Этот яд становится лучше и крепче, когда его смешивают с черным ядом ненависти; а мы, Люди Холмов, умеем ненавидеть.

Владелец стрелы вложил ее обратно в колчан так небрежно, словно в ее наконечнике вовсе не таилась смерть, и, поднявшись на ноги, вернулся в тень, где сидели его братья; и я услышал, как он играет с молодой собакой, дразня ее и опрокидывая на спину, как я делал с Кабалем, когда он был щенком.

— Старейшая, я буду помнить о твоем обещании, — сказал я, — потому что, думаю, в будущем мне понадобятся люди, умеющие ненавидеть и искусно охотиться.

Я не сказал ни слова об отравленных стрелах.

Она снова откинулась на своем табурете и уперлась руками в колени, явно закончив с одним и переходя к другому.

— Ах, я старею; и теряю ясность мысли оттого, что живу со снами; и забываю то, что следовало бы сделать прежде всего. Я должна дать тебе Темный Напиток и травы, которые нужно сжечь на могиле малышки над твоими девятью огромными Солнечными Конями, — она посмотрела на девушку, которая, не раскачиваясь и не причитая, как остальные, сидела у очага. — Принеси их, Ита, дочь дочери; и принеси также Чашу, потому что Солнечный Господин устал и, прежде чем вернуться к своему народу, должен выпить за обещание, которое мы дали друг другу.

Девушка Ита послушно поднялась на ноги, а у меня между лопатками внезапно пробежал холодок. Как часто, когда я был совсем маленьким, воспитавшая меня женщина внушала мне предостережение:

— Если ты когда-либо — да упаси тебя от этого Владыка Жизни — окажешься в Полых Холмах, никогда не прикасайся ни к чему из еды и питья. Пока ты будешь это помнить, они не смогут заполучить тебя в свою власть, но достаточно одной чашки молока или корки ячменного хлеба — и ты навечно принадлежишь им, и твоя собственная душа потеряна для тебя.

Такие вещи все матери и няньки говорят всем детям; с такими вещами вырастаешь.

Я продолжал сидеть перед Старейшей, стараясь не сжимать в кулак лежащие на коленях ладони, — долго, очень долго; а потом девушка вернулась, держа в одной руке черную глиняную флягу и небольшой кожаный мешочек, а в другой — чашу из почерневшей от времени кожи, отделанную по ободу бронзой и наполненную до краев каким-то напитком.

Она положила мешочек и флягу — у которой не было основания, чтобы ее можно было поставить, — на грязный, покрытый папоротником пол у моего колена и протянула мне чашу.

— Выпей, милорд Медведь, это сократит долгий путь назад.

Я медленно взял чашу и сидел, глядя в ее слегка янтарную глубину, оттягивая неизбежный момент… Старейшая сказала:

— Выпей, в нем нет вреда. Или ты боишься заснуть и проснуться на голом склоне холма, а вернувшись в форт, обнаружить, что он пуст, а твои братья по копью умерли сотню лет назад?

И охвативший меня холод словно усилился с воспоминанием о другой женщине, которая когда-то сказала почти те же самые слова. Я выпил тогда — все, что она могла мне дать; и проснулся на своем холодном склоне, и хотя я находил потом радость в обществе моих товарищей, в солнечном тепле, в балансе меча и в послушных мне могучих мускулах лошади под моими коленями, какая-то часть меня осталась на этом холодном склоне навеки.

Но я знал, что если я не выпью, то навсегда потеряю дружбу Маленького Темного Народца, не исполню того, что привело меня сюда, и, возможно, приобрету врагов столь же смертоносных, что и маленькая отравленная стрела, так небрежно убранная в колчан.

Вполне возможно, я потеряю Британию.

Я заставил свое сведенное лицо улыбнуться.

— Никто не боится выпить в доме друга — я пью за Темный Народ и за Солнечный Народ.

Я встал бы на ноги, но под этой крышей я не мог выпрямиться в полный рост и откинуть назад голову. Поэтому я выпил, стоя на коленях, осушил чашу до последней капли и вернул ее в руки девушки. Напиток был прохладным, и в нем не было сладости верескового пива: лесной напиток, и в сердце его прохлады таилось пламя. Я никогда больше не пробовал ничего подобного.

Потом я поднял флягу и мешочек с травами.

— Сожги травы на закате на месте успокоения малышки, разбрызгай вокруг Темный Напиток, смешав его с пеплом, и с ней все будет хорошо, — сказала Старейшая, а потом, когда я пробормотал что-то в знак прощания и повернулся к крутым ступенькам и дыре входа, добавила: