Доктора флота - Баренбойм Евсей Львович - Страница 91

— Факт, — довольно согласился Васятка. — А что особенного?

…Злополучная лопатка кита принесла Васятке на обратном пути в Киров уйму неприятностей. По дороге в Мурманск она едва не свалилась в воду с палубы катера, чтобы удержать ее, он на миг отпустил поручень и набежавшая волна больно ударила его плечом о рубку. Проводница поезда в Мурманске наотрез отказалась разрешить внести в вагон громоздкий негабаритный и неупакованный груз.

— И не проси, морячок. Все равно не пущу, — говорила она хриплым прокуренным голосом. — Мне только шкилетов в вагоне не хватает. И так повернуться негде.

— Для науки это требуется, для музея, — объяснял Вася, стараясь протиснуться с лопаткой в вагон.

— Я тебя так турну, что своих костей не соберешь, — пригрозила проводница, окончательно загораживая своей массивной фигурой вход. — Сказала не пущу и баста.

Тогда Вася торопливо понес лопатку в конец состава, куда были прицеплены две теплушки с каким-то оборудованием. Он долго и настойчиво объяснял сопровождающим, что это музейный экспонат, большая ценность, прежде чем во втором вагоне согласились, наконец, лопатку взять. Потом едва ли не на каждой станции Вася бегал и проверял, не отцепили ли вагон. Его отцепили на станции Буй. Вася узнал об этом слишком поздно. Именно на этой станции они обедали в продпункте и времени, чтобы проверить, на месте ли теплушка, не осталось. Он обнаружил, что вагоны отцеплены, только проехав километров сто. Пришлось сойти с поезда, дождаться встречного, вернуться на станцию Буй. Теплушки он нашел неподалеку, на запасных путях. Невостребованная лопатка уже была выброшена. Она сиротливо лежала между рельсами, никому не нужная пришелица с далекого севера, свидетельница разыгравшейся там трагедии. Странно, но она не разбилась при падении, была цела (возможно, китовые кости обладают особой крепостью?), только вымазана углем и соляркой. Вася осторожно поднял ее, донес до крана с табличкой «Кипяток», вымыл, обтер газетой.

В первый же день после возвращения в Киров он понес лопатку на кафедру анатомии. По пути представлял, в какой восторг придет при виде ценного экспоната худенький, экспансивный, всегда одетый в черный халат, профессор Черкасов-Дольский. Как он захлопает в ладоши, благодарно пожмет ему руку, а потом скажет торжественно, чуть заикаясь: «Огромное вам спасибо, ттоварищ курсант». От этих мыслей нести тяжелую лопатку на какое-то время становилось чуть легче.

Жители Кирова останавливались и с недоумением смотрели на странный предмет, который с такой осторожностью на вытянутых руках нес матрос. Только сейчас он почувствовал, как далеко от их общежития до кафедры анатомии. Казалось, дороге не будет конца. Но вот показалось знакомое двухэтажное здание с усыпанным снегом палисадничком.

Первой в коридоре ему встретилась рыжая Юлька.

— Привет, Вася, — сказала она. Надо отдать ей должное — она знала по именам всех курсантов. — Когда приехал? Сегодня? А Миша вернулся?

На лопатку она не обратила внимания.

— Экспонат вам привез, — проговорил Вася, ставя лопатку к стене и с гордостью демонстрируя ее Юльке. — С берега Баренцева моря. Представляешь, еле дотащил. Зато, скажи, красота.

Он откровенно любовался лопаткой.

Только сейчас Юлька окинула взглядом стоявшую у стены громоздкую кость.

— Напрасно, Вася, тащил, — безжалостно произнесла она. — У нас в Ленинграде уже есть такая и целый скелет кита.

Вася в сердцах сплюнул на пол и, ни слова не говоря, не прощаясь, пошел к выходу.

Темной безлунной октябрьской ночью к воротам Балтийского флотского экипажа подошел строй курсантов. Руководитель практики полковник Пайль в сопровождении старшего сержанта Щекина вошел в проходную. Короткие формальности с дежурным по экипажу — и вот уже огромные, тяжелые кованые ворота с жестяными адмиралтейскими якорями на створках со скрежетом отворились и курсанты оказались внутри. Рассыльный отвел их к старинному, еще петровских времен, двухэтажному зданию-казарме и показал свободную комнату на первом этаже. Она была уставлена голыми железными койками. Ребята постелили на них шинели, положили под головы вещевые мешки и улеглись. Утром следующего дня представитель санитарного отдела флота должен был расписать их по боевым кораблям для прохождения практики.

С того момента, как курсанты ступили на перрон Московского вокзала, им не терпелось помчаться домой. У некоторых в городе оставались родители, родственники. Тем же, у кого близкие были в эвакуации, хотелось посмотреть, уцелел ли их дом, квартира, кто остался жив из знакомых, соседей. Поэтому с самого утра они осаждали профессора Пайля просьбами об увольнении. Но тот лишь виновато разводил руками и говорил не по-военному просительным голосом:

— Погодите, немного, товарищи. Мне влетит, если я вас сейчас отпущу. Нужно дождаться представителя санитарного отдела.

— Трус наш Соломон мудрый, — кипятился Витя Затоцкий, привыкший ходить в увольнения в самые «смутные» времена курсантской жизни. — Чего он боится? Был бы я профессором и полковником, я бы плевать хотел на этого клерка-представителя санитарного отдела. Придет и великолепно распишет заочно, не видя наших физиономий.

Он еще долго вел «свободолюбивые» разговоры о косности военной службы, будучи уверен, что никто из начальства его не слышит, ругал Пайля, утверждая, что на лекциях он орел, ниспровергатель авторитетов, независимый и гордый гидальго, а в практической жизни рядовой перестраховщик и трус, но, убедившись в их бесплодности, затих.

В генеалогическом древе Пайлей, которое шутки ради молодой профессор составил еще задолго до войны и повесил в своем кабинете, были странным образом переплетены люди разные, бесконечно далекие друг от друга, — мелкий лавочник и заместитель наркома, бездарный провинциальный актер и известный академик, отпеватель мертвых на кладбище и крупный партийный работник. Среди его предков и родственников не было лишь военных. Может быть, поэтому профессор чувствовал себя во флотском кителе как-то особенно собранно, дисциплинированно, словно отвечал за весь свой сугубо штатский род.

У профессора не было детей. Единственным его детищем, к которому он относился трепетно и нежно, была уникальная библиотека, собиранию которой он посвятил без малого тридцать лет. Он стал собирать книги еще в студенческие годы, отрывая рубли от скудной стипендии, ходил в ботинках, подошвы которых были подвязаны веревочками. Зато к началу войны он мог определенно сказать, что вряд ли у кого-либо было еще такое полное собрание книг по морфологии человека. Одна мысль, что его дом разрушен, а книги разбросаны среди развалин и окрестные жители жгут их вместо топлива в буржуйках, повергала его в дрожь. Он бы давно, еще ночью, несмотря на комендантский час, побежал к себе на Бронную, тем более, что это было недалеко, но сознание, что ему доверена судьба двадцати пяти курсантов, удерживало его.

К профессору подошел его заместитель по практике, старший сержант Щекин.

— Не понимаю, зачем нам обоим торчать здесь? — спросил он, недоуменно пожав плечами. — Раз вы, профессор, остаетесь, я прошу отпустить меня.

И, покоренный его логикой, Пайль сделал единственное исключение и согласился.

Едва закончился комендантский час, как Пашка с маленьким чемоданчиком в руке вышел за проходную и направился пешком домой. Он шел по пустынным в этот ранний утренний час улицам, и шаги его гулко отдавались на асфальте выщербленных тротуаров. На Театральной площади он остановился. Крышу театра оперы и балета освещало поднимающееся из-за горизонта солнце. Правое крыло театра было разрушено. Солнце блеснуло в тихой воде Крюкова канала, в больших окнах консерватории. Минуту Пашка стоял, любуясь знакомой с детства панорамой. Около консерватории, как часовой, высился памятник. Пашка попытался вспомнить, в честь кого он поставлен, но так и не вспомнив, поленившись перейти улицу и прочесть, зашагал дальше.

Встреча с Ленинградом была приятной, но не взволновала так, как многих его товарищей. Те всю дорогу только и делали, что охали и ахали в предвкушении предстоящего свидания с городом, а один парень из второй роты даже прослезился, когда они шли строем по Невскому проспекту. Пашке смешно было смотреть на них. Пацаны совсем, хотя и выглядят взрослыми. Мужчина не должен быть таким чувствительным, легко впадать в телячий восторг. Конечно, Ленинград город особый, такого другого нет во всей стране, но и задыхаться от восторга, как девчонка-семиклассница, глупо.