Наследники Скорби - Казакова Екатерина "Красная Шкапочка" - Страница 67

— Сроду до покойников вплавь не добирался, и не буду. Там если кто и встал, тот сразу в грязи завяз, — ругался колдун, стаскивая с себя одежу. — Еще пару дней такой распутицы — и лапы как у лягухи отрастут.

Обережница лишь уныло кивнула в ответ. Вот ведь заперли их здесь тучи проклятые! И дороги нет, и на душе муторно, и Стешкина печаль-тоска — как ножом по сердцу. Ей же, дурехе влюбленной, дела нет до непогоды, ей бы сватов дождаться. Елька, так вообще Лесаны и Тамира дичится, старается на глаза не попадаться. Как была тихоней, так и осталась. Одна отрада — Русай. Целыми днями вьется вокруг и теребит расспросами.

Лесана улыбнулась, вспоминая как брат, плюя на мрачность и неразговорчивость колдуна, выспрашивал его про упыриные потроха.

— А что, правда, будто у них вместо кишок змеи ядовитые?

— Какие тебе змеи, — отмахивался наузник. — Черви да опарыши.

— Фу! А ты прям так и видел? — недоверчиво заглядывал мальчонок в темные глаза.

— И видел, и щупал.

— Фу-у-у… а щупал зачем?

Тамир хмыкнул:

— А они скользкие такие, копошатся… — заговорил он вкрадчиво, — блестящие…

— И чего? — Руська вместо того, чтобы позеленеть, искренне недоумевал: — Дак ведь воняют, поди?

— А то!

— Тьфу! А правду говорят, что печенкой волколачьей можно от сухотной лечить и ее целители в зелья добавляют?

— Правда.

Мальчишка почесал за ухом:

— А правда, что ты покойника поднять можешь?

— Могу.

Русай покусал губу:

— А ежели можешь, так что ты их супротив оборотней не двинешь? Зачем людям ратиться?

— Экий ты ушлый, — подивился Тамир. — Одного мертвяка поднять — силы надо немало и крови пролить порядком. А уж чтобы его заставить делать что-то — и вовсе… Тут же ратиться надо, а много тебе мертвяк неповоротливый навоюет? Это они, когда в Ходящих перерождаются, шустрые. А Даром их долго не продержишь. Мертвая душа силы из живой за оборот высасывает.

Паренек приуныл.

— Ну и ладно! Вот вырасту, попрошу батю, чтобы в старградскую дружину меня отдал. Научусь этим тварям бошки рубить.

Лесане от этого его пыла становилось гадко на душе. Горел мальчишка. Уж и жила в нем перекрыта, а все одно — естество не обманешь.

— А проклясть ты можешь, Мертвую Волю наложить? — снова лез под руку колдуну братец.

— Могу. И сестра твоя может, — пожал плечами Тамир. — А лекарь отраву такую сварит, что все кишки через зад вывалятся.

— Так уж и все? — недоверчиво протянул Руська.

— Ну, может, какие и останутся, — зевнул колдун, вытягиваясь на мягком сене.

— Лесан, правда? — в голове паренька не укладывалось, что девке, пусть и вою, такое по силам.

— Правда, Русай.

— Отчего же ты Мируту не прокляла, когда он тебя лаял? — В голосе молодшего звенела горькая обида.

— Да сдался он мне… Разве ж дело — за пустой брех такую виру возлагать? Понял?

— Понял. Но вырасту — все равно ребра ему переломаю.

— Уймись уж, — усмехнулась Лесана, — да домой ступай. Вон мать с крыльца зовет.

— Можно спать к вам приду?

Руське совсем не хотелось уходить. Чего он дома забыл? Мать опять ругать начнет, что возле колдуна вертелся. Батя, поди, за ухо оттаскает, из-за неубранного хлева. Стешка будет в закутке своем выть по жениху, который все никак нейдет, под дождем растаять боится. Елька бусы станет перебирать или рубаху вышивать. А пока отец светец не загасит, будут они все промеж собой языками молоть. Тьфу.

То ли дело Лесана. Слова зряшного не проронит. Не станет трепаться про козу, что, клятая, даже под таким дождем умудрилась огород вытоптать. Вспомнив про рогатую, мальчонок и вовсе загрустил. Позабыл, что мать велела сломанный рог ей вычистить. Эх, точно батя за ухо оттреплет.

Едва молодший Острикович ушел, как Тамир повернулся к Лесане:

— Ну и долго ты молчать собралась? Чего родителям не скажешь с сыном прощаться? Хочешь, чтобы удар их хватил от вестей твоих?

Девушка нахмурилась:

— Сама как-нибудь решу.

— Ты уже вон решила, когда в Цитадели ничего не сказала про соплю своего.

— Сам ты сопля супротив него. Вырастет, зубы-то тебе проредит, — не удержалась, огрызнулась.

— Чую, главный твой местник? — усмехнулся колдун. — Сперва с жениха бывшего стружку снимет, потом с меня.

— Надо будет, я сама с вас все сниму, — буркнула Лесана.

— Все? Ну, можно и все, — осклабился колдун.

— Да тьфу на тебя! Откуда желчи-то и яда скопил столько, а? — вспылила девушка и в сердцах швырнула в собеседника дедовым тулупом.

Наузник увернулся.

— Желчи и яда во мне без избытка. Это просто ты у нас шибко нежная, — ответил он. — Всех жалеешь. Родителей, брата… Кровососку вон отпустила с выродком. Чудно, что Беляна до Цитадели довела. Я уж думал, снова мне голову проломить попытаешься.

— Кому кровососка, а кому сестра, — Лесана отвернулась и зажмурила глаза, чтобы не заплакать.

Слова Тамира жгли как крапива. Прав он был. Да только и она иначе поступить не могла. Родная кровь — не водица. Никуда ты супротив не попрешь. Вон и Белян говорил, как руда близких им головы туманит.

— Сестра? — Колдун подался вперед.

— Старшая. Зорянка. Мне, когда она пропала, как нынче Руське было. Мать тогда брата носила, да слегла в горячке. Думали, скинет. Я за старшую стала. Отец словно неживой ходил. На мне и дом, и скотина, и молодшие.

Тамир слушал внимательно. А Лесана продолжала говорить.

— Когда Зорянку в каземате увидала, ничего поделать не смогла. У ней лицо матери моей — только моложе, да волосы без седины. Что мне делать было? Тут дите, тут она, тут ты. И ведь… говорила… как Белян. Разумно, складно… ты вспомни!

— Помню. Я и не такое видал. Нам притаскивали разных. Бывало, чего спросишь, отвечают. И складно говорят вроде. А потом все одно — башкой потрясут и несут чушь всякую, на глазах чумеют и вот уж кидаются… и ни ума, ни памяти. Зверина, она зверина и есть. Я все ждал, что Белян вот-вот взбесится, ну пол-оборота, ну, оборот, а потом-то должен. Ан, нет.

— Она, как Белян была. У нее взор был ясный. Вот ты скажи мне, — девушка подалась к собеседнику и ухватила его за плечо. — Скажи, будет зверина дикая от крови человеческой отказываться? А она, когда я руку резала, даже не потянулась.

— Боялась просто! — Тамир не желал уступать.

— Боялась? Многих ты видел, кто, кровь учуяв, боялись? А?

Колдун в ответ промолчал. Ответить было нечего.

— Чего ж не сказала мне? — угрюмо спросил он.

— А было время говорить? — горько усмехнулась Лесана. — А потом я сколько раз пыталась. Да к тебе ведь не подступишься…

Обережница отвернулась.

— Не тебя в спину ударили. Не тебе и судить, — сказал Тамир и начал устраиваться на ночлег.

Вот только не спалось в этот раз им обоим. Лесану грызла совесть, а колдун размышлял о том, что услышал. Отчего так случилось? Отчего она промолчала? Неужто думала — не поймет? И тут же сам себя одернул. Не понял бы. Он-то Айлишу упокоил по укладу. Рука не дрогнула. А ежели бы тогда, в подземелье, волколаком не чужая старуха обернулась, а родная мать? Смог бы ей голову отсечь? Смог. Выучку Донатоса не переневолишь. Сам не зная почему, мужчина вдруг спросил о том, что давно его занимало и что все никак не представлялось случая узнать:

— Лесана, а как ты жилу затворяешь?

— Просто, — пожала плечами она. — Вижу, как Дар в груди горит, и бью по нему. Тоже Даром. Она и затворяется.

— А у меня можешь? — подался вперед собеседник.

На языке вертелось: "Хочешь узнать, каково это — Силы лишиться, спроси у наставника своего". Но она промолчала. Что языком молоть? Лишь подалась вперед и, не говоря ни слова, резко ударила Тамира ребром ладони в центр груди.

Он подавился воздухом. Сердце словно разлетелось на осколки. Хотел вскочить, но силы покинули. Дар, что еще мгновенье назад ощущался, как неотъемлемая часть естества, исчез. Не осталось даже отголоска. Ничего не осталось. Только пустота.