Наследники Скорби - Казакова Екатерина "Красная Шкапочка" - Страница 59

Колдун, сидящий с другой стороны костра, зло усмехнулся. Видать, его забавляла болтливость и угодливость пленника. Ну и пусть. Лучше он сам все скажет, чем железом тянуть станут. Все равно ведь выведают…

— Ну так садись, раз не боишься, — кивнула девушка. — Или не замерз?

Белян замерз. Сильно замерз. Говоря по чести — зуб на зуб не попадал. Хотя это не от холода было. От страха. Но он боялся о том сказать. Вдруг увидят, как ему худо, и прогонят от огня, чтобы поиздеваться? Поэтому он сел не слишком близко к костру. И руки к пламени тянуть не стал — сдержался. Лучше не показывать, как они трясутся. Засмеют ведь.

Охотники ели, по очереди черпая из котелка вкусно пахнущую кашу. Молча.

Пленник сжался, вбирая тепло костра, которое туда, где он сидел, не больно-то долетало. Да еще ветер этот… И дождь. Мелкий, но все сыплется и сыплется.

Лесана жевала гороховую кашу и мрачно размышляла о том, что до Вестимцев ей теперь, по всему судя, не скоро добраться, а уж до родного печища — тем паче. Нестись им теперь через чащу, как волколакам голодным, таща ценного пленника, и дай Хранители, чтобы не приключилось в пути ничего, чтобы не сбежал проклятый, или не вышли на троих путников те, кто одолели Милада. Подумать тошно…

Да еще Тамир тут… Всю душу своим молчанием вымотал. Лесана-то, дурища, решила, будто после случившегося в деревне, после того, как упокоили и похоронили Милада, колдун к ней переменится. Хоть чуть смягчится. Куда там! Все где было, там и осталось. Прошлый Тамир, может, и не стерпел бы этой гнетущей тишины между ними, а этот, что даже разворотом плеч походил на Донатоса, выдерживал. И не морщился.

— Охотница… — негромко позвал Белян, — мне б в кусты…

Девушка раздраженно выдохнула, но делать нечего — поднялась.

— Идем.

Стыдясь самого себя, он поплелся следом.

Мудреные наузы не давали сбежать. Да он бы и не пытался. От этих разве убежишь… Быстро справив нужду, парень заторопился обратно в очерченный обережный круг.

— На, ешь, — Лесана подвинула пленнику котелок с остатками ужина, протянула свою ложку и дала краюху черствого хлеба.

Парень вытер руки о рубаху, поглядел с сомнением на ладони и сказал едва слышно:

— Мне б хоть умыться…

— Жри, пока дают, — дожевывая корку, посоветовал со своего места колдун. — Все одно — дерьмо от дерьма не пачкается.

— Я ж не свинья какая… — тихо-тихо отозвался пленник.

— Не свинья… — Наузник потянулся. — Жа-а-алко…

Белян поник головой, но все-таки нерешительно взял ложку и принялся есть. Он старался не торопиться, не выказывать того, как сильно проголодался. Получалось плохо. Уж больно каша оказалась вкусная. Да еще и теплая. И оставили ему много. Он не ожидал. Думал, едва дадут котелок обскрябать. Но нет, наелся досыта. И глаза начали слипаться.

— Иди, ложись, — Лесана кивнула пленнику на сваленный у подножья сосны лапник. — На вот, укрыться.

Она бросила ему кожаную накидку.

Юноша устроился на ветках, скорчился и затаился, боясь шевельнуться. Сквозь крепко зажмуренные веки не пробивались даже отблески пламени прогоравшего костра, но слезы все равно сочились. Исхитрялись.

Лесана забралась под кожаный полог, устраиваясь на войлоке… Думала, едва ляжет, сразу уснет. Не тут-то было.

На погоду разнылся старый шрам на спине. Не то что болел и мучал… так, напомнил о себе. Поворочавшись с боку на бок, девушка выбралась обратно к прогоревшему костру.

Дождь перестал. Вместо него меж деревьями повис густой туман. В трех шагах — ничего не видать. Обережница пошуровала в углях палкой, отчего ввысь устремились ярко-красные искры. Внезапно тишину разорвал истошный крик, а потом как ребенок заплакал. Лиса воет… Что-то рано нынче. Обычно в конце листопадня они глотки драть начинают.

Видать, с голодухи заходится. Волколаки, поди, всех зайцев перегрызли… И снова глухо кольнуло сердце, когда вспомнилось обезображенное до неузнаваемости лицо Милада. Семилово осталось без обережника. В такую-то пору, когда деревни жрут… Нет, скорее до Цитадели добраться, сбыть с рук Беляна — да обратно пускаться. Но теперь уж другой дорогой, проверив другие веси. Вот ведь напасть…

Сыскать бы этого Серого… Да ведь он, стервец, наверняка затаится теперь; гадай, где сызнова объявится. А что объявится — без домыслов ясно. Все одно — зверь, почуявший кровь, не уймется.

Опять заплакала в чаще лиса. Надрывно и жалобно… Лесана слушала детский плач и ей мстилось, будто то плачет лес. Вековая чаща, измученная лицезрением смертей.

Блазнилось даже, будто всхлипывает старая сосна. Глухо, в надежде, что не услышат. А белый туман, что полз среди могучих стволов, приглушал звуки. Вот снова всхлипнуло старое дерево. Дерево?

Девушка встала и подошла к скорчившемуся на лапнике полонянину.

— Эй.

Он сжался и застыл. Видать, надеялся, она не заметит.

— Не спишь, я вижу.

И тут плечи парня затряслись, всего его заколотило, забило, и Ходящий разрыдался, уткнувшись лицом в ладони.

Обережница замерла над ним, не зная, что делать.

— Эй, — повторила она.

Но он все плакал и плакал.

Пришлось опуститься на корточки, развернуть к себе. И тут с удивлением и запоздалым прозрением Лесана поняла — Белян-то дите совсем. С чего он ей показался взрослым уже парнем? Вон борода, и та не пробивается. Только ростом с верстовой столб, а так — дите дитем. Поди, и попался-то только по глупости.

— Ты чего? — спросила девушка, не зная, что с ним — рыдающим и жалким — делать.

А парень вместо того, чтобы ответить, рывком отвернулся и вцепился в нарубленный лапник так, будто Лесана пригрозила ему немедленной мучительной смертью за то, что помешал ей спать. Обережница коснулась плеча, которое под ее рукой сразу напряглось и окаменело.

— Чего рыдаешь?

Белян молчал. А потом все же собрался с силами и глухо проговорил:

— Зачем я только на свет появился? Чем Хранителей прогневал? — А потом обернулся и попросил: — Убей меня? Только быстро. Ты же можешь, я знаю. Убей. Не хочу, чтобы замучили.

И взял ее за руку:

— Убей. Я все что знал — рассказал. Какой от меня теперь толк?

Охотница в ответ усмехнулась:

— Гляди, экий несчастный… А людей когда жрал, быстро убивал? Или не убивал, а кровососами делал?

Белян всхлипнул:

— Думаешь, хотелось? Думаешь, радовался тому? А когда в груди печет и в голове мутится? Когда речь людскую забываешь, себя не помнишь — думаешь, ты бы справилась? Никого бы не тронула? Думаешь, я мечтал кровососом стать? Меня отец в закуп продал. Я с десяти весен подневольный, как пес. В хозяйском доме прислужник-приживала. Думал, вырасту, выкуплюсь. Да еще обережник через хутор наш ехал, признал во мне Дар. Сороку в Цитадель отправил. Радости-то было! Креффа за мной ждали. А тут хозяина дернул Встрешник отправить нас с ребятами в лес борти проверить. Позвали меня там. Ум и сердце отнялись. А потом… вот таким сделали. Не хочу больше! Голод этот… Убей за ради светлых Хранителей!

Девушка смотрела на него тяжелым взглядом. А потом вдруг встрепенулась, с трудом узнавая в возмужавшем изросшемся парне мальчонка, виденного три года назад:

— Ты не из Решетна ли?

Юноша взглянул на нее с изумлением и гнусаво ответил:

— Оттуда…

— Так вот оно что… — протянула Охотница, ничего, впрочем, не объясняя. И добавила: — Спать ложись.

Думала, вправду ляжет. Послушается.

Но он лишь сильнее затрясся.

— Ты успокоишься или нет? — Она рассердилась, дернула его за плечо и вдруг поняла, что плечо ледяное. — Замерз, что ли?

Он кивнул, пряча зареванное лицо.

— Вот же напасть с тобой! — в сердцах сказала обережница и направилась к седельным сумам. Выудила из недр шерстяную просторную куфайку и протянула пленнику: — Вздень. Смотреть страшно — весь синий и зубы стучат.

Белян поспешно напяливал на себя сухую одежу.

— Все. Никшни. Надоел.

Испуганный, он послушно вытянулся на своем ложе, укрылся кожаным плащом, еще несколько раз надрывно всхлипнул и уснул. Лесана уже сонному укрепила наузы на руках и ногах и снова забралась в свой шалашик. А в голове билась мысль: вот куда делся один из мальчишек, по коим Клесх слал в Цитадель сорок. Вот куда…