Божьи воины - Сапковский Анджей - Страница 118

Настоятельница улыбнулась, а Рейневан покраснел. Он не мог противиться ощущению, что улыбку докрасила насмешка. Что настоятельница знает, в сколь смешное положение он попадает, говоря «мы» и «нас», в то время как на горы в Пасху 1419 года он взирал со стороны, в ошеломлении, со страхом и без каких-либо признаков понимания. Что шокированный июльской дефенестрацией, сбежал из сумасшествующей революционной Праги, что шмыгнул из Чехии, смертельно ужаснувшись развитием событий. Что даже сейчас он всего лишь едва-едва неофит. И ведет себя именно как неофит.

– Относительно изменений и реформ, – проговорила, все еще продолжая улыбаться, клариска, – мы действительно согласны. Ты и я. Однако нас различает не только способ, но и пределы, и размеры действий. Вы хотите перемен в литургии и реформы клира по принципу sola Scriptura. Мы – я ведь сказала тебе, нас много, – хотим значительно, значительно большего. Взгляни.

Напротив настоятельницы висело единственное украшение комнаты: картина, доска, изображающая белую голубку, взмывающую с распростертыми крыльями в падающий сверху луч света, Клариска подняла руку, что-то едва слышно шепнула. Воздух неожиданно заполнился ароматом руты и вербены, характерным для белой магии, которую называют арадийской.

Луч света на картине разгорелся, нарисованная на доске голубка взмахнула крыльями, взлетела и исчезла в луче света. На ее месте на картине появилась женщина. Высокая, черноволосая, с глазами как звезды, одетая в многоцветное платье, переливающееся множеством оттенков белого, медного, пурпурного…

– И явилось на небе великое знамение. – Настоятельница начала тихим голосом комментировать все более четкие детали картины. – Жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд.[287] Пророк, говоря о Духе, речет: как утешает кого-либо мать его, так утешу я вас..[288] Взгляни. Вот Мать. Esse femina![289] Esse Columba qui tollit peccata mundi[290] Вот Церковь Третья, Истинная и в истинности своей последняя. Церковь Духа Святого, закон которого – любовь. Коя длится будет до конца света.

Взгляни: Великая Матерь, Пантея-Всебогиня, Регина-Королева, Генетрикс-Родительница, Креатрикс-Создательница, Виктрикс-Триумфаторка, Феликс-Благодатная. Божественная Дева. Virgo caelestus.

Матерь природы, владычица стихий, astorum Domina, извечное начало всесущности. Величайшая богиня, владелица тени, госпожа сияющих высот, неба, жизнетворного дыхания моря, тиши подземелий. Та, единую и многоликую божественность которой почитает весь мир под различными именами и в различных обрядах.

– Descendet sicut pluvia in vellus.[291] Она спустится как дождь на траву, как дождь обильный, напоивший землю. В ее дни расцветет справедливость и всеобщий мир, пока не угаснет луна. И царить она будет от моря до моря, от реки и до краев земли. И так будет до конца света, ибо она – это дух.

Склонись пред нею – прими и пойми ее власть.

Самсон, потирая шрам на обритой голове, выслушал рассказ, ознакомился с опасениями Рейневана – как обычно, 6ез комментариев, как обычно, без эмоций и без малейших проявлений нетерпения. Однако Рейневана не покидало неотразимое ощущение того, что гиганта вообще не интересует ни движение Строителей Третьей Церкви, ни возрождающийся культ Всебогини. Что ему вообще малоинтересно деление истории мира на три эпохи. Что вообще ему совершенно безразлично, исповедует ли настоятельница монастыря кларисок в Белой Церкви и проводит ли в жизнь тезисы вальденсов и хилиастов, или же склоняется к доктринам Братьев и Сестер Вольного Духа. Походило на то, что Самсону практически нет дела до бегардов, бегинок и гвилельмиток. Что же касается Иоахима Флорского и мэтра Экхарта, то чувствовалось… хм-м… что оба они ему, грубо говоря, до едрени-фени.

– Я уезжаю, – совершенно неожиданно заявил гигант, вежливо выслушав откровения Рейневана. – Придется тебе самому управляться со своими проблемами. Я еду в Чехию. В Прагу.

– Ты присутствовал при том, как меня ранили, – продолжал он, не дожидаясь, пока Рейневан остынет и издаст хотя бы звук. – Ты видел, что произошло, когда пуля прошлась по моему черепу. Ты был свидетелем, имел возможность рассмотреть вблизи. Я был готов к чему-то подобному. Мне говорили об этом и даже… Даже советовали. В Праге Акслебен, в Тросках – Рупилиус. Они назвали это: возвращение через смерть. Методом возвращения в мой собственный универсум и в мою собственную… телесную, я так выражусь, форму является освобождение от теперешней материальной оболочки. Короче говоря: проще всего было бы убить эту огромную тушу. Уничтожить ее, решительно прервать происходящие в ней жизненные процессы. Покончить с ее материальным существованием. Тогда мой собственный духовный элемент высвободится и вернется туда, куда вернуться должен. Так утверждали Акслебен и Рупилиус. То, что произошло восьмого мая, кажется, подтверждает их правоту.

В чем состоит проблема, ты, несомненно, догадываешься. Понимаешь, по каким причинам присоветованный метод не очень мне нравится, по каким причинам я предпочел бы что-то менее сильнодействующее. Во-первых, я не хочу, чтобы на моей совести лежала смерть монастырского придурка, будучи одетым в тело которого я расхаживаю по свету уже три года. Во-вторых, ни Рупилиус, ни Акслебен не решались гарантировать стопроцентного успеха. А в-третьих, самое главное: что-то мне не очень хочется торопиться с возвращением. Главной причиной этого являются волосы цвета меди и их носительница по имени Маркета. Коя пребывает в Праге. Поэтому я возвращаюсь в Прагу, друг Рейнмар.

– Самсон…

– Ни слова, пожалуйста. Я возвращаюсь один. Ты оставайся. Я был бы скверным другом, если б попытался вытащить тебя отсюда, отделить от того, чем является это место для тебя. Это твоя Огигия, Рейнмар, остров счастья. Поэтому останься и изведай его. Как можно дольше и как можно полнее. Останься и поступай умно. Отделяй то, что субтельно, от того, что плотно. Тогда ты обретешь прелесть этого мира. И всякая тьма обойдет тебя стороной. Это говорю тебе я, твой друг, существо, известное тебе, как Самсон Медок. Ты должен мне верить, ибо vocatus sum Hermes Trismegistus, habens tres partes philosophia totius mundi. Послушай внимательно. Пожар отнюдь не потушен и не придушен, он только пригас, угли его тлеют. В любой день мир снова окажется в огне, и мы встретимся опять. А до того времени… Прощай, друг.

– Прощай, друг. Счастливого пути. И пожелай от меня всего лучшего Праге.

На опушке леса Самсон обернулся в седле и помахал им рукой. Они ответили ему тем же, прежде чем он скрылся между деревьями.

– Боюсь я за него, – прошептал Рейневан. – До Чехии далек путь. Времена трудные и опасные…

– Доедет безопасно, – прильнула к его боку Ютта. – Не бойся. Он доедет безопасно. Без скверных приключений. И не блуждая. Его ждут. Чей-то фонарик загорится во мраке, укажет нужную дорогу. Как Леандр, он безопасно преодолеет Геллеспонт. Ибо ожидает его Гера и ее любовь.

Было первое августа. День святого Петра в Узах. У Старших Народов и ведьм – праздник Глафмас. Праздник жатвы.

Целую неделю Рейневан готовился к разговору с Юттой. Боялся такого разговора, боялся его последствий.

Ютта неоднократно разговаривала с ним об учении Гуса и Иеронима, о четырех пражских догмах и вообще о принципах гуситской реформы. И хотя в отношении некоторых доктрин утраквизма она была настроена достаточно скептично, никогда, ни единым словом, ни самым малейшим намеком или замечанием не проявляла того, чего он опасался: неофитского запала. Монастырь в Белой Церкви – беседа с настоятельницей не оставляла в этом отношении никаких сомнений – был заражен ошибками Иоахима Флорского, Строителей Третьей Церкви и Сестринств Свободного Духа; настоятельница, монахини, а наверняка и послушницы – почитали Извечную и Тройственную Великую Матерь, что связывало их с движением поклонников Гвилельмины Чешки как женской инкарнации Святого Духа. И Майфреды да Пировано, первой гвилельмитской папессы. Кроме того, монашенки совершенно явно занимались белой магией, связываясь тем самым с культом Арадии, королевы ведьм, именуемой в Италии La Bella Pellegrina.[292] Но хотя Рейневан кружил вокруг Ютты чуткий как журавль, ловя знак или сигнал, ни разу ничего подобного не поймал. Либо Ютта настолько хорошо умела камуфлироваться и скрываться, либо отнюдь не была горячей неофиткой иоахимитской, гвилельмитской и арадийской ереси. Рейневан не мог исключить ни первого, ни второго. Ютта также была достаточно ловкой, чтобы уметь маскироваться, и достаточно разумной, чтобы не сразу и не с головой прыгать куда глаза глядят и погружаться в неизведанное. Несмотря на чувства, которые, казалось, их соединяли, помимо частых, восторженных и творческих занятий любовью, помимо того, что у их тел, казалось бы, уже нет от партнеров тайн, Рейневан понимал, что еще далеко не все знает о девушке и далеко не все ее секреты сумел расшифровать. А если Ютта еще не связалась с ересью целиком и полностью, еще колебалась, сомневалась либо даже относилась к ней критически, то поднимать тему не следовало.