Всевидящее око - Байяр Луи - Страница 56

Я ответил, что ни в природном мире, ни в мире людей не знаю инстанции выше. Поскольку мисс Маркис была настроена шутить, я тоже в шутку спросил: может, ей известен некто, стоящий выше Бога.

– Все это настолько… – со вздохом проговорила она и вдруг умолкла.

Ее рука сделала легкий взмах, словно отдавая восточному ветру незавершенную тему нашего разговора. Конечно, я еще слишком мало знаю мисс Маркис, но меня удивляет ее особенность какой-нибудь туманной фразой обрывать нить разговора и либо замолкать, либо как ни в чем не бывало обращаться совсем к другой теме, напрочь забыв о прежней. Не желая настораживать ее расспросами, я тоже умолк и погрузился в созерцание природных красот. Конечно же, я бросал мимолетные взгляды и на свою спутницу, но старался не выходить за рамки приличий.

Признаюсь вам, мистер Лэндор: в тот момент моим глазам были куда милее не холмы и долины, а наряд мисс Маркис. Я с удовольствием смотрел на ее шляпу нежно-зеленого цвета, любовался пелериной и колоколом юбки, под которой угадывалось еще несколько. А эта изящная линия ее рукава с пышной белой подкладкой, из которой высовывалась такая же белая кисть ее руки с длинными пальцами. А ее запах, мистер Лэндор! Это был тот же аромат, что исходил от бумаги с ее запиской: сладковатый, чуть пряный. Чем дольше мы сидели, тем больше я пьянел от этого аромата. Мне даже начало казаться, что он дурманит мое сознание. Я попросил мисс Маркис простить мое любопытство и назвать чудо, источающее такой бесподобный запах. Может, это «Eau de rose»? «Blanc de neige»? А может, какое-нибудь huile ambree?[121]

– He угадали, мистер По, – рассмеялась она. – Обыкновенный фиалковый корень.

Ее ответ лишил меня дара речи. Я онемел и в течение нескольких минут не мог произнести и двух слов. Мисс Маркис забеспокоилась и спросила, что со мной.

– Простите, если я вас напугал, – еле ворочая языком, сказал я. – Фиалковый корень был любимым ароматом моей матери. После ее смерти одежда еще долго хранила этот запах.

Я рассчитывал ограничиться одной фразой; в мои намерения отнюдь не входило подробно рассказывать мисс Маркис о матери. Но я никак не ожидал такого всплеска ее любопытства! Обрывать нить разговора мисс Маркис позволяла только себе. Мне этого она не разрешила. Она тут же связала оборванные концы и извлекла из меня все, что моя душа согласилась ей открыть. Я рассказал мисс Маркис об актерской славе моей матери, о многогранности ее таланта, о веселом характере и безраздельной преданности мужу и детям… Тяжелее всего мне было рассказывать о безвременной и трагической гибели матери в огненной пучине пожара, случившегося в ричмондском театре, где ей столько раз рукоплескали восторженные зрители.

Иногда у меня начинал дрожать голос. Вряд ли мне хватило бы сил довести свое повествование до конца, если бы не молчаливая поддержка мисс Маркис. Нет, мистер Лэндор, ею владело не праздное любопытство, а искреннее желание побольше узнать обо мне. Она оказалась такой благодарной слушательницей, что я рассказал ей все… точнее, все, о чем возможно поведать за десять минут. Рассказал про мистера Аллана, которого потрясла моя сиротская участь и который взял меня к себе. Он сделал очень много, чтобы я вырос джентльменом, каким наверняка меня мечтала видеть мать. Я рассказал мисс Маркис о его покойной жене, ставшей мне второй матерью… Далее я поведал о годах, проведенных в Англии, о своих странствиях по Европе, о службе в артиллерии.

Более того, я успел рассказать о своих мыслях, мечтах и фантазиях. Обо всем этом (хорошем и дурном) мисс Маркис слушала с равным вниманием, словно передо мной была не молодая девушка, а пожилой мудрый проповедник. В ней я увидел воплощение принципа, провозглашенного Теренцием[122]: Homo sum, humani nil a me alienum puto[123]. Ее молчаливое поощрение сделало меня еще откровеннее. Я признался мисс Маркис, что ощущаю незримое присутствие своей матери во сне и наяву. Я особо подчеркнул: собственных воспоминаний о матери у меня не сохранилось, ибо я был слишком мал. И в то же время во мне живет какая-то иная память о ней, которую я называю памятью духа.

Услышав эти слова, мисс Маркис с особой пристальностью взглянула на меня.

– Значит, ваша мать беседует с вами? И о чем же?

Впервые за все это время мне не захотелось отвечать на вопрос мисс Маркис. Впрочем, не совсем так. Поймите, мистер Лэндор, я очень хотел продекламировать ей строки того таинственного стихотворения… и не мог. Что-то удерживало меня. Слава богу, мисс Маркис не настаивала. Не получив от меня ответа, она помолчала и тихо сказала:

– Они покидают эту жизнь, но не покидают нас. Они остаются с нами. Почему – этого, к сожалению, я не знаю.

Ее слова воодушевили меня, и я заговорил об имеющейся у меня на этот счет теории.

– Иногда мне думается: мертвые не оставляют нас потому, что мы слишком мало их любим. Мы забываем их, пусть непреднамеренно, но забываем. Какой бы продолжительной ни была наша скорбь по любимому человеку, жизнь рано или поздно берет свое. Покинувшие земной мир чувствуют это. Им становится невыразимо одиноко. И тогда они начинают требовать внимания к себе. Они хотят, чтобы наши сердца помнили их. Иными словами, забвение для них – вторая смерть, и они боятся ее сильнее, нежели смерти телесной.

Мисс Маркис сидела не шевелясь.

– А иногда мне кажется совсем противоположное: мы слишком любим покинувших этот мир. Мы словно запираем их у себя в сердцах и не отпускаем. Мы забываем, что у них теперь совсем другие дела, другие заботы. Возможно, совсем далекие от наших. А мы мешаем им по-настоящему умереть. Вот они и будоражат нас своим незримым присутствием.

Revenants[124], – сказала она, глядя мне в глаза.

– Скорее всего. Но можно ли говорить о возвращении, если они не уходили?

Мисс Маркис вдруг заслонила рот ладонью. Я было подумал, что она пытается скрыть зевок, однако из-за ладони прорвались всплески смеха.

– Скажите, мистер По, ну почему я охотнее соглашусь час подряд философствовать вместе с вами на самые мрачные темы, чем одну минуту говорить о нарядах, украшениях и прочих пустяках? – смеясь, спросила она. – А ведь многие готовы болтать об этом дни напролет.

Одинокий луч солнца осветил подножие соседней горы, но мисс Маркис не обратила на него внимания. Взяв прутик с тупым концом, она принялась что-то чертить на гранитной поверхности. Лицо ее было сосредоточенным.

– Тогда, на кладбище… – тихо произнесла она.

– Мисс Маркис, не стоит говорить об этом.

– Нет, стоит. Я хочу об этом говорить. Хочу вам сказать…

– Я слушаю вас, мисс Маркис.

– Я хочу сказать, что очень вам благодарна за то мгновение, когда я открыла глаза и увидела вас.

Она мельком взглянула на меня и сейчас же отвела взгляд.

– В тот день, мистер По, я увидела то, чего совсем не ожидала увидеть. Ни на вашем лице, ни на чьем-либо. Мне думалось: проживи я хоть тысячу лет, я этого не увижу.

– И что же вы увидели, мисс Маркис?

– Любовь, – шепотом ответила она.

Ах, мистер Лэндор! Вы едва ли поверите, что вплоть до этого благословенного мгновения я и думать не смел о любви к мисс Маркис. Не спорю, я восхищался ею, и очень восхищался. Она изумляла и завораживала меня – это я тоже признаю. Однако клянусь вам, мистер Лэндор, я ни разу не переступал незримой черты, за которой обычные чувства восхищения сменяются более возвышенными.

Но едва ее губы произнесли это священное слово, я более не мог отрицать очевидного. Своим милосердием мисс Маркис открыла темницу и вызволила истину, которую я старательно прятал от себя.

Я понял, что любил ее. Вопреки всем уловкам своего разума я любил ее.

Это признание переменило все вокруг. Из вод Гудзона вдруг выскочил крупный осетр и, несколько раз подпрыгнув, вновь скрылся в великой реке. Его всплески звучали для меня нежнейшей музыкой, сравнимой с эоловой арфой[125]. Я неподвижно сидел на золотистом пороге широко раскрытых ворот, за которыми простирался мир грез, и смотрел вдаль. Но эта даль лишь возвращала меня к ней.