Отряд - Посняков Андрей - Страница 150

- И не говори, - расхохотался подьячий. - Шайка, вишь, завелася в Китай-городе - кошельки с поясов режут, только звон стоит! Умельцы! Семен Никитич приказал - коли за неделю не поймаю, загонит меня в простые писцы али в пристава.

- Так ты ловишь?

- Поймал уже, - Ондрюшка Хват довольно потер руки. - В пыточной сидят, признание сочиняют. Никуда не денутся!

- Хорошо тебе, - покачал головою Иван. - Вот бы и нам так… Послушай-ка, а с Чертолья у тебя никаких татей нет? Или - остоженских?

- С Чертолья? Нет, - подьячий досадливо покачал головой. - Были бы - поделился б. Как не помочь хорошим людям? Что, упыря своего нашли? Судя по молчанию - нет. Жаль. Кстати, бумаги у вас лишней нет? Хотя бы пару листков, а то язм опоздал сегодня.

- Да вон, - хохотнул Прохор. - Бери на любом столе, жалко, что ли!

- Вот, благодарствую. - Ондрюшка живо сграбастал со стола бумагу.

- Эй, постой, постой, парень! - вдруг возмутился Иван. - Ты наши записи-то верни!

- Ах ведь, и правда, тут чего-то написано… - Подьячий вчитался в бумаги. - Скоропись понятная… Это ты так пишешь, Иване? Молодец. Не у многих дьяков столь хорошо выходит! Нате, забирайте ваши отчеты, у меня своих хватает… Так из той пачки возьму? Ну, вот и славно…

Еще поболтав о чем-то, подьячий ушел, на прощанье поблагодарив парней за бумагу.

- Что это он сегодня без бумаги остался? - удивленно хмыкнул Митрий. - Обычно так такой ушлый - а тут…

- Дела, вишь, у него важные оказались.

- Ага, важные… Не важней наших.

Дописав отчеты, друзья наконец покинули приказные палаты и, сев на казенных коней, поехали домой, в Замоскворечье. Темнело уже, и в синем, очистившемся от туч небе зажигались звезды. Кургузый месяц, зацепившись рогом за Спасскую башню, висел над Красной площадью, отражаясь в золоченом куполе колокольни Ивана Великого, рядом с которым светился расписным пряником Покровский собор. Переехав по льду Москву-реку, парни повернули от Ордынки направо, пересекли Большую Козьмодемьянскую улицу и оказались наконец на Большой Якиманке, где - ближе к Можайской дороге - и располагалась усадебка, пожалованная всем троим заботами Ртищева. Хорошая была усадебка - небольшая, уютная, с высокими теремом и светлицею, с сенями, с теплыми горницами и опочивальнями. Рядом, на дворе - конюшня, амбарец с банею да избенка для слуг - целого семейства, не так давно принадлежавшего бывшему хозяину усадьбы, боярину Оплееву, сосланного царем Борисом за какие-то провинности в Тобольский острог. Боярин взял с собой почти всех слуг, кроме вот этих, уж больно оказались стары дед Ферапонт да бабка Пелагея.

А новым хозяевам сгодились - служили не за деньги, а так - лишь бы не выгнали, и служили на совесть: бабка стряпала, а дед присматривал за двором да топил баню. Вот и сейчас, как только въехали во двор, потянуло запаренными вениками…

- Господи, никак старик баньку спроворил! - удивленно воскликнул Прохор. - С чего бы?

- Как это - с чего? - засмеялся Иван. - Чай, суббота сегодня!

Прохор гулко расхохотался:

- А ведь и вправду - суббота! Ну, мы и заработались… Что ж, это хорошо, что баня…

А дед Ферапонт, накинув на согбенные плечи старый армяк, заперев на толстый засов ворота, уже успел отвести на конюшню лошадей и теперь лукаво посматривал на парней:

- Что, поддать парку-то?

- А и поддай, старик! Поддай! Да не жалей водицы…

Ребята обрадованно загалдели.

- Ну, наконец-то, явились! - вышла на высокое крыльцо Василиска. - Пошто там смеетесь-то, в темноте? Трапезничать будете?

- Будем! - Парни еще больше захохотали. - Только после бани, Василисушка!

А дед Ферапонт уже старался вовсю! Плеснул на раскаленные камни воды, запарил венички: Митька вошел первым - едва на четвереньки не встал, до чего жарко!

- Ну, ты, старик, того… Как бы не угореть!

Дед ухмыльнулся:

- Угорают, Митьша, от плохого пару, а у меня завсегда пар знатный! Веничком-то попотчевать?

- Погоди, - Митрий уселся на лавку. - Дай отдышаться.

Сбросив одежку в предбаннике, вошли и Прохор с Иваном, оба крепкие, стройные, не чета тощему Митьке.

- А ну, дед, давай сюда веники! Эх, хорошо! Митька, ложись на полок. Ты, кажется, на кашель жаловался?

- Нет, нет, - опасливо отмахнулся Митрий. - Это не я жаловался, это Ртищев…

- Ты на начальника-то не кивай! Ложись, кому говорю?!

- А может, не надо? Я и сам как-нибудь попарюсь…

- Ложись, не то хуже будет!

Прохор показал отроку свой здоровенный кулак, натренированный еще в былые годы, когда дрался стенка на стенку за Большой Тихвинский посад.

- Иване, Митька, вишь, хочет, чтоб мы его силком затянули…

- Не-не, не надо силком… - Передернув плечами, Митрий со вздохом полез на полок. Ух и жарко же… Прямо уши в трубочку заворачиваются! А доски, доски-то как жгут!

- Ну, улегся?

- Угу… - Юноша обреченно вытянулся.

Взяв в руки два веника, Прохор несколькими энергичными взмахами разогнал жар и приступил к Митьке. Сначала легонько прошелся вениками по всему телу, словно пощекотал, затем начал бить - одним, вторым, потом обоими вениками вместе…

- Как, Митька?

- Ох… Хорошо! Славно!

- Ну-ка, поддай-ка еще, Иване!

Ух-х!!! Ивана-то не надо было упрашивать - выскочил в предбанник, плеснул в корец с водой чуток квасу для запаху и - на камни! Ух-х!!!

- Эх, и славно же! - неутомимо работая вениками, довольно оглянулся Прохор. - Как, Мить?

- Сла-а-авно…

- Ну, еще разок… Йэх!

Вкусно пахло запаренными вениками, житом, деревом и распаренными телами. Иван тоже схватил веник, примостился рядом с Митькой, охаживая себя по плечам…

- Хорошо! Эх! Славно!

С каждым взмахом словно улетали куда-то далеко-далеко все накопившиеся за долгую неделю - вот уж поистине долгую! - проблемы.

Йэх!

- А ну-ка поддай! Митька, как - в сугроб?

- А и в сугроб! Запросто!

Довольный Митрий спустился с полка.

- Митька, погодь, я с тобой!

Они выскочили из предбанника вместе - сначала Митька, за ним Иван, затем Прохор. С хохотом повалились в сугроб, взметая сверкающую пыльцу снега…

- Эх, хорошо! Вот славно-то!

А потом снова - в жаркую баню, и снова веничком…

- Славно!

Жаль только вот темновато было, зато в предбаннике, шипя, горели две сальные свечки. Там и уселись, напарившись, потягивая холодный квас из больших деревянных кружек.

- Хозяйка спрашивает: подавать ли на стол? - заглянул с улицы дед Ферапонт.

Иван улыбнулся:

- Пущай подает. Сейчас идем уже…

Парни, не торопясь, оделись.

- Слышь, Митрий, - вспомнил вдруг Иван. - Ты ведь так нам и не сказал: что там у Ефима Куракина украли? Может, цепь при нем была золотая или еще что?

- Цепь - это само собой, унесли. - Митрий вдруг помрачнел. - Но цепь не главная пропажа…

- Не главная? А что ж еще?

- Печень.

- Что-о?!

- Печень, селезенка, сердце… - добросовестно перечислил Митрий. - Жир с бедер и живота тоже срезали.

- Вот те раз, - сипло прошептал Прохор. - Вот те раз… Наверное, и у остальных тоже все повырезали… А мы-то гадаем…

- Да-а-а… - Иван зябко поежился и с силой ударил кулаком в дверь. - Вот вам и жертвы. Вот вам и ошкуй!

Глава 3

Марья

Любви, любви хочу я… Василий Жуковский. Песня

Февраль 1605 г. Москва

Печень, сердце, жир! Кому все это нужно? Ясно кому - ворожеям да колдунам, коих водилось на Москве не сказать чтоб во множестве, но все же в довольно большом количестве. По кабакам да торжищам шептались даже, будто сам государь ворожеям-волшебницам благоволит. Ежели так, опасно было их трогать - хватать, тащить в пыточную на допрос. Да и кого хватать-то? Пока ничего конкретного. Сразу появилась версия о том, что ворожеи изъяли внутренности уж после того, как неведомый убивец расправился со своей жертвой. Однако все прочие истерзанные трупы свидетельствовали против этого - тогда получалось бы, что ворожеи или колдуны специально таскались следом за кровавым Чертольским упырем - так уже стали именовать убивца на Остоженке и Черторые. Значит, ворожеи…