Отряд - Посняков Андрей - Страница 142

- Там… там… - дрожащим голосом произнес он. - Там…

- Да что там?

- Тебе… тебе лучше не смотреть.

- Нет, пропусти!

Такая уж она была, Марья, дочь кузнецкого старосты Тимофея Анкудинова сына, упрямая - уж если чего захочет, ни за что не отступится! Вмиг смахнула лодочника с пути, наплевав на саян, продралась сквозь колючие заросли…

Она даже не плакала… пока еще не плакала. Просто стояла, не в силах поверить в увиденное.

Ее троюродный братец Федотка лежал на спине, и в немигающих, широко раскрытых глазах его отражались луна и звезды. Исказившееся в гримасе боли и ужаса лицо его даже в лунном свете казалось бледным, а все тело представляло собой сплошное кровавое месиво.

- Господи… - в ужасе промолвила Марьюшка. - Господи… Словно ошкуй порвал… Ошкуй…

Глава 1

Правое ухо царево

Семен Годунов попытался расширить систему сыска в стране. Р. Г. Скрынников. Россия в начале XVII в. Смута

Январь 1605 г. Москва

- Ну, что стоите, брады уставя?! - ближний родич царя боярин Семен Никитич Годунов прямо-таки дымился от гнева. Черная, чуть тронутая проседью борода его дрожала, толстые губы нехорошо кривились, красный мясистый нос дергался и сопел.

Трое навытяжку стоявших перед боярином юношей - Иван, Прохор и Митрий - обливались потом. И вовсе не потому, что так уж боялись царского родича, просто большая изразцовая печь, занимавшая чуть ли не треть горницы, истекала жаром. Семен Никитич - куратор Земского двора и фактически возглавлявший Боярскую думу, как и царственный брат, любил тепло, зная о том, прислуга топила печи, не жалея ни дров, ни страдавших от невыносимой жары посетителей.

- Ну? - уже потише, но с явным металлом в голосе промолвил боярин. - Что скажете в свое оправдание? Третий растерзанный мертвяк на Москве, - а им хоть бы хны! - Семен Никитич снова повысил голос аж до визгливого крика: - Три мертвяка! Растерзанных! За один только январь месяц! Вы когда душегубца ловить думаете? Или некогда? Что молчите?

- Да мы ловим, - негромко возразил Иван.

Высокий, стройный, с карими чувственными глазами и шевелюрой цвета спелой пшеницы, он отпустил над верхней губой небольшие усишки, а вот бороду еще не успел отрастить, все ж таки неполные девятнадцать лет - рановато для окладистой бородищи, хотя, вот, к примеру, у Прохора борода все же росла, а он был не намного и старше. Окладистая такая, рыжеватая, не особенно-то и красивая на Иванов взгляд, но тем не менее Прохор ею очень гордился, лелеял и холил. Так что выражение «брады уставя», пожалуй, можно было бы отнести лишь к нему одному, если б боярин выражался фактически, а не фигурально. Ну, не было у Ивана никакой бороды, а уж тем более у их третьего приятеля - Митрия, по прозвищу Митька Умник. Тот - худощавый, смуглый, темно-русый, на левой руке родинка около большого пальца - вообще был в компании самым младшим, едва шестнадцать исполнилось. Тоже стоял вот, уткнувшись серыми глазищами в пол, молчал - ну а что тут скажешь? Прав был боярин, кругом прав, как ни крути.

Три трупа за истекшую неделю - это и впрямь не очень-то хорошо, даже по московским меркам, тем более для всей троицы. Ведь парни-то имели к этим мертвякам самое прямое отношение - нет, не убивали, конечно, наоборот: убийц должны были вычислить и найти в самые кратчайшие сроки. Для того и служили в Земском приказе, в самом тайном его отделе, под непосредственным руководством думного дворянина Андрея Петровича Ртищева, старого знакомца ребят еще по французским делам. Он-то и призвал ушлых парней к службе, и весьма благоволил. Приказные же дьяки сию троицу так и прозвали, с насмешкою - «отрядец тайных дел», ну а Митька для благозвучия переиначил в «отряд тайных дел», так и впрямь куда лучше звучало. И в самом деле, сравнить только - «отрядец» или «отряд»?! Что лучше звучит? То-то же.

- И ладно бы черных людишек поубивали, - не обращая никакого внимания на Иванову реплику, продолжал разоряться боярин. - Пес-то бы и с ними… А то ведь - каких людей родичей! Знатных бояр, купцов богатейших… Эх… Да ведь как убили-то препохабно, истерзали всех, яко волчины, Господи, спаси и сохрани!

Семен Никитич мелко перекрестился на висевшие в углу иконы в золотых ризах. Иван тоже хотел было последовать его примеру, но сразу передумал - еще неизвестно, как бы к этому отнесся боярин. Слушок был: третьего дня, после обедни так Семен Никитич изгваздал посохом какого-то заезжего купчишку за то, что тот посмел подойти к висевшим в церкви годуновским иконам, - бедняга едва жив остался. И поделом - нечего креститься на чужие иконы, вот свою икону в церкви повесь, на нее и крестись, ей и молись, а хочешь - ликом к стене поверни, в качестве наказания, такое вот интересное было в Москве православие. Иван с Митрием над этим промеж собою смеялись, а Прохор только рукою махал - пусть себе на что хотят крестятся, хоть на иконы, хоть на тележное колесо, вообще, религиозные споры Прохора мало трогали, иное дело - кулачные бои.

Уж тут ничего не скажешь, боец был знатный. И раньше еще, на посаде Тихвинском живя, в боях удалью славился, и здесь, в Москве, имя не срамил - если было время, с большим удовольствием стенка на стенку хаживал, замоскворецкие супротив скородомских; все трое за Москвой-рекой, на усадьбе, доброхотом Ртищевым - дай ему Бог здоровьица - жалованной, и жили. Не одни - с Иваном с посаду Тихвинского невеста приехала, Василиска, сестрица Митькина. По осени, как и полагается, свадьбу играть решили - к тому оно и шло. Прохор, правда, старался в Василискином тереме без лишней нужды не появляться - все ж когда-то был в нее сильно влюблен, и не совсем заглохла еще в сердце старая рана, еще болела, еще кровоточила. Что ж, Василиска предпочла Ивана, а Прохора назвала братом. Всего лишь братом. Немного. Но - и немало.

- Ну что, жильцы, дворяне московские? - Семен Никитич все никак не мог уняться. - Чины ваши не велики ль вам?

Ишь, чины приплел, аспид. За французские дела - розыск грамот самозванца - Ртищев, как и обещал, выхлопотал парням чины: Митьке с Прохором - московских жильцов, ну а Иван так и остался дворянином московским, до стряпчего уж больно молод был, но сказали - жди, все может случиться. Наградили деньгами, и преизрядно - и то хлеб, тем более по нынешним непростым временам. Главное, конечно, что Митька с Прохором выбились из монастырских холопей, в свободные люди вышли, да еще в какие!

Скрипнув дверью - по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто-то вошел, - в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.

Семен Никитич скосил глаза:

- Чего тебе, Федька?

- Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.

Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:

- Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.

Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич - «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.

Поклонившись, вошел Ртищев - высокий, сутулый, не по-московски элегантный, в длинном приталенном польском кафтане черного бархата с серебром, с накинутым поверх него опашнем, при шпаге.

- Чтой-то ты, Ондрей Петрович, все в платье поганском ходишь, - не преминул попенять Годунов.

Ртищев закашлялся.

- Сам знаешь, Семен Никитич, - хвора в груди меня, не могу тяжелое платье носить, задыхаюсь. А что шпагу с собой таскаю, так сам знаешь - многонько врагов у меня.

Боярин неожиданно засмеялся:

- То верно, многонько. Вот о врагах с тобой и поговорим. Не о твоих врагах, Ондрей Петрович, о государевых! Но - чуть опосля, - Семен Никитич хитро прищурил левый глаз и, кивнув на парней, осведомился: - Угадай-ка, чего у меня парнищи твои делают?