Отчий край - Куанг Во - Страница 6

На память приходили то крики людей, которых избивали в караулке за неуплату налогов, то жалкие фигурки, рыскавшие в непогоду в пруду и в болоте в поисках креветок и улиток, беспомощные перед голодом и болезнями, так и косившими бедняков.

Но сколько ни думал дядя Туан, никак он не мог взять в толк, отчего это на долю иного человека выпадает столько несчастий. Вот и его собственная жизнь такая же… Снова вспомнил дядя Туан, как он валялся связанный перед динем, и у него мурашки побежали по коже…

Раздался крик петуха. Вот и прошла еще одна, которая уже по счету, бессонная ночь. И неожиданно мелькнула мысль: «Бросить все и уйти куда глаза глядят!»

Мелькнула, а потом снова и снова приходила на ум и постепенно прочно завладела дядей Туаном.

С той поры он сделался молчаливым и замкнутым и занимался только работой по дому: старательно перестелил прохудившуюся крышу, заделал щели в стене и починил люльку для малышки.

А однажды вечером положил в котелок рису вариться побольше обычного, поев, сделал из остатков колобок и завернул в узелок, сказав жене, что утром пораньше отправится в лес за хворостом. Ночью, дождавшись, пока наступит полное затишье, он неслышно встал, повесил узелок с рисовым колобком на палку, толкнул тихонько дверь и вышел вон.

На дворе было темно, хоть глаз выколи. На небе — ни одной звездочки. Пролетело, вычертив тонкие полоски, несколько светлячков. Дождь, который начался вечером, уже перестал, только откуда-то издалека еще доносились глухие раскаты грома.

Дядя Туан вышел за околицу. Шел он быстро, чуть не бежал. Он и сам еще не знал, куда ему идти. Он хотел одного — оказаться как можно дальше от села, от этой невыносимой жизни. Может, стоило разыскать кого-нибудь из родичей, кто ушел из села еще раньше и уже устроился на заработки на чайных плантациях? Наверное, для начала это было бы лучше всего.

Он шел, далеко обходя большаки, потому что на них стояли караульные посты и без документов ему пришлось бы плохо. Шел узкими тропками, а то и прямо через рисовые поля, над которыми звенели лягушачьи концерты.

Спустившись по одному из склонов, заросшему тутовником, он вышел к реке. Стояла ночь, переправа не работала, и дядя Туан решил вплавь перебраться через реку. Плавал он довольно хорошо и скоро уже был на том берегу. Здесь тоже стояли заросли шелковицы, а за ними шли плантации сахарного тростника.

Начинало светать. Дядя Туан забрался поглубже в заросли, чтобы там лечь и отдохнуть. Он очень устал и незаметно для себя задремал. Когда он проснулся, был уже вечер, кричала ночная птица и носились, часто размахивая крыльями, летучие мыши.

Дядя Туан выбрался из тростниковых зарослей и продолжил свой путь. Так было и в остальные дни — едва занималась заря, он прятался в зарослях, а когда смеркалось, вставал и шел на запад, ориентируясь по звездам. Наконец он дошел до Королевской горы — ему предстояло обогнуть ее: по слухам, чайные плантации лежали сразу за ней.

К концу третьей ночи своего путешествия он снова очутился на берегу реки. От берега только что отошла лодка. Дядя Туан спрятался за высоким валуном в зарослях ананасов. Прислушавшись к долетавшим с лодки голосам, он с ужасом обнаружил, что ночью, в темноте, он сбился с пути, сделал круг и вернулся назад. В шести километрах от переправы на том берегу лежало его родное село Хоафыок, где осталась жена с маленькой дочкой. Дядя Туан вышел из зарослей и хотел окликнуть перевозчика. Но лодка уже отошла довольно далеко от берега, и лодочник из суеверия ни за что не погнал бы ее назад.

Дядя Туан постоял, подумал, а потом решительно повернулся и зашагал в другую сторону — туда, где заходило солнце, к видневшейся вдалеке горной цепи. Он старался держаться глухих, заросших мест, боялся погони. Питался он клубнями батата и маниоки[6], которые тайком выкапывал в чьем-нибудь поле. Колючий кустарник и сучья через пару дней оставили от его одежды одни лохмотья, зной и дождь, голод и жажда вконец измучили его.

Прошел целый месяц, пока наконец дядя Туан оказался по другую сторону Королевской горы. Оставалось пересечь лес, а там можно было бы попытаться зайти в одну из деревень. Здесь погони бояться уже не приходилось.

Лежавший повсюду густой туман никак не хотел рассеиваться, и даже к полудню погода не прояснилась. Потом выглянуло ненадолго солнце, и тут же все снова затянуло тучами. По лесу пробежал ветер. Засверкала молния, загрохотал гром. Ливень, обрушившийся на землю с такой силой, точно бесчисленное множество кувшинов поливали землю с неба, не прекращался весь день. Быстро спустилась ночь, и все вокруг погрузилось в глубокую тьму. Холод, дождь и сырость лишили дядю Туана последних сил, он едва не падал. На миг ему показалось, будто что-то затягивает его в глубокую яму, и он потерял сознание…

Приоткрыв глаза, он увидел, что лежит в небольшой хибарке, а в отдалении трепещет тусклый огонек лампы.

— Очнулся? — послышался откуда-то из темноты голос.

К дяде Туану подошел какой-то старик и взял его рукой за запястье, проверяя пульс.

Дядя Туан постепенно припомнил все, что с ним произошло. Оглядевшись, он увидел, что лежит на охапке соломы, перед ним на стене висели косарь и мотыга.

— Если человек по законам добра живет, то его потомкам это зачтется, — сказал незнакомый старик. — На зло ответь злом, на доброе дело — добром. Ходил я по лесу, листья и травы собирал, и на тебя наткнулся: лежишь бездыханный. Думал, тигр загрыз, а ты вроде целый и невредимый, и грудь теплая. Я людей покликал, перенесли тебя ко мне. Так что считай, что чудом смерти избежал.

В ответ на расспросы старика дядя Туан честно обо всем рассказал. Старик посоветовал ему пока остаться у него. Чайные плантации, куда шел дядя Туан, лежали уже совсем близко, так что о родственниках, работавших там, можно было навести справки в округе.

И дядя Туан остался жить у старика.

Не приученный к праздности, он, едва оправившись, принялся за запущенное стариковское хозяйство. Починил хибарку, выжег новый участок под поле на горном склоне и посадил там маниоку и батат, сплел корзины, выбрал подходящий камень и выдолбил из него ступу.

Старик очень привязался к нему и постепенно многое о себе рассказал.

Звали его Тунг Шоном. Родом он был с равнины, но давно уже перебрался сюда в горы, где всегда можно расчистить горное поле под посев. Поначалу он жил вместе с племянником, но тот вернулся на равнину, не хотел дальше оставаться в этой хибарке, которую со всех сторон обступали дремучие джунгли. Тунг Шон когда-то много учился и на память знал целые главы из старинных книг по истории. В лунные ночи, под тихий шелест листвы слушал дядя Туан рассказы о давних сражениях, полководцах и императорах древности.

— У каждой эпохи свои герои. В наше время они тоже есть, в горах укрываются, — говорил старик.

— Вот бы встретиться с ними, — мечтал дядя Туан, — да поднять мятеж!

— Нет, пока случай еще не подошел. Герои тоже должны ждать подходящего момента, — отвечал старик, — тогда они начинают вербовать солдат и покупать коней. Как в старых книгах говорится: «Бьют барабаны, полощут знамена, и войско спускается с гор…»

— Плохо, что у нас стрелять не из чего. Были бы ружья! — вздохнул дядя Туан.

— А кто виноват, что стрелять не из чего? Мудрые книги ленивым взором читаем, с закрытыми глазами. Если бы мы познали все, что завещали нам мудрецы древности, то могли бы сами изготовить оружие, — заметил старик.

Кроме историй о походах и сражениях, старик знал на память много стихов и отрывков из классических поэм.

— Не понимаю, почему такой ученый человек, как вы, живет в этой глуши и занимается тяжелым крестьянским трудом? — спросил как-то дядя Туан.

— Да, близких было нелегко оставлять. Но и терпеть несправедливости тоже не стало мочи. Ведь и чужие страдания, которые видишь вокруг, терзают душу, мимо них не пройдешь, — загадочно ответил старик. — Один из мудрецов древности спешил омыть в ручье уши, едва услышав хоть одно нечестивое слово. А многие становились отшельниками только потому, что не могли выносить творящейся вокруг несправедливости.