Колдун. Трилогия - Рымжанов Тимур - Страница 107

– Бабы на базаре говорят, что враг твой, батюшка, лют да лих, мертвецами потчуется, да скверну сеет. Бесово колено, неужто верно? – спросила Ярославна, садясь на низкую скамейку справа от меня. В ее руках была игла и моток ниток. Заботливая жена собиралась поправить мне драный рукав да ворот на рубахе, что я сорвал, снимая с себя кольчугу. Димка залез прямо на стол и теперь стягивал ко мне ближе все миски да тарелки, что стояли в середине. Сынишка ловко орудовал ножом, нарезая для меня хлеб и куски мяса.

– Лихи татары, что и говорить, да только псу под хвост их лихость да удаль! У стен четверть войска положили, а никак не смекнут, убогие, что плохо дело – с Коварем силой мериться! С добром идешь – золото возьмешь, с войной придешь – костьми ляжешь! Учись, Димка! Будь честен и смел! Не делай того, за что потом стыдно станет. Не перед людьми нам всем ответ держать, а перед Богом. Ты свои доспехи, что я тебе делал, начистил, небось?

– Начистил, и помазал, и с дедом Еремеем изнова наворонил.

– Вот и молодец! Сейчас отужинаем, а к вечеру с Игорешкой вместе собирайтесь, да оденьтесь как на бранное поле. Оружие не позабудьте в спешке-то. Сам приду, проверю.

– Ой! Да что ты! Артур! Рано им еще! Малы они!

– Не прячь под подол, Ярославна! Никто их в кровавую бойню не поведет! На стены со мной встанут. Коль сдюжат, так и до рассвета в бою стоять будут. Зря, что ни день, с оружием упражнялись?!

– Малы еще! – чуть ли ни взмолилась Ярославна, но, заметив мою улыбку и хитрый прищур глаз, тут же сообразила, что ничего страшного с детьми произойти не сможет. Уж кого-кого, а детей своих я уберечь сумею. Коль приглашаю с собой на стены, то, стало быть, в самый безопасный момент. Но мальчишкам все равно, им главное попасть на передовую; увидеть собственными глазами события, разворачивающиеся за глухой городской стеной.

Торопиться не было смысла. У Ярославны было достаточно времени, чтобы подлатать мою рваную одежду, собрать мальчишек в ночной дозор и даже положить им с собой припасов – мяса да пряников, чтоб не заскучали.

Вышедшая в ночь на охоту стая волков во главе с оборотнем пройдет далеким лесом, за рекой. Нападут с тылов и будут резать в темноте. Это зрелище станет далеким, и потому тихим. Со стен, возможно, будут слышны отголоски той чудовищной паники, что закованная в броню волчья стая устроит в стане противника, так что торопиться некуда. Не помогут ни псы-волкодавы, ни сноровка. Уж таких чудищ я позволил откормить на болоте, что самому порой страшно. С рассветом крепость даст финальный залп. Я распорядился зарядить в установки самые дорогие ракеты, начиненные чугунными осколками, усиленными пороховыми зарядами, самые дальнобойные и проверенные.

Каждая весом в двенадцать килограммов, тяжелая осколочная ракета накрывала радиус не меньше ста метров вокруг себя. Это было оружие устрашения. Их было всего-то чуть больше сотни, но их применение в завтрашнем бою может решить исход всей оборонительной компании. Ракета с керамической, начиненной поражающими элементами головкой и деревянным корпусом должна преодолеть не меньше чем полкилометра, а то и больше. Падая в самой гуще войска, она может взорваться сразу, а может и выждать какое-то время, пока на нее не перестанут обращать внимание. Корпус ракеты почти герметичен, так что даже попадание снаряда в воду не помешает ему сработать на все сто. В поддержку тяжелых ракет пойдут также не менее дорогие ракеты, но только ближнего боя. Более мелкие, но не менее коварные снаряды, это фактически пучок стальных стрел, что должны осыпаться на врага с высоты почти в двести метров. По опыту знаю, что даже гвоздь, брошенный с десятого этажа, пробивает автомобиль. А уж чугунный дротик весом в сто граммов, пройдет насквозь любую броню, и щит, и седока с седлом.

Я не боюсь вносить известные мне технологии в это время. Суть каждой из них поймут еще не скоро, даже после моей смерти останутся только примитивные наработки, которые смогут перенять ремесленники. А пока пусть все, что я делаю, считается магией. Доброй или злой – не имеет значения. Здесь нет жестоких костров инквизиции. Позиция новой христианской церкви и так шатка, а сейчас, когда враг с боем ломится в городские ворота, священники и монахи закроют глаза, заткнут уши. Мало того, им придется оправдывать мои действия. Ведь защищая свой город, я защищаю и храм, пусть и крошечный, но уже со своим настоятелем и паствой. И крещенный люд – ярые сторонники нового учения, встают плечом к плечу рядом с упертыми язычниками; все, вместе с Коварем-колдуном, на защиту зыбких стен. Такое единение формирует веру в общность, в силу не только одной веры, а всех людей, каким бы богам они ни молились. А это искореняет нетерпимость. Ведь даже ордынцы в мирное время приходили в мой двор, привозили товары, несли вести из далеких земель. Воюют не люди, воюют человеческие страсти, неуемная жажда, необузданные желания. Вот те самые демоны, что ведут орды в новые земли за добычей. Больше власти, больше золота, больше сладкого яда тщеславия!

Мастера в моих цехах знают, что Коварь может сам встать у горна и поучить тяжелому ремеслу. Может взять топор и встать с плотниками в один ряд тесать бревно. Будет тягать баграми из печей кирпичи и сам встанет у жерновов мельниц, когда надо. Он не князь, но и не раб. Он принес свободу и достаток людям. Он никому не отказывает, но может сурово покарать бездельника и проныру. Вот и в ратном бою он стоит, как и все, с оружием в руках и не даст порушить уже ставшее общим дело. Да, моими умениями и навыками эти крестьяне стали сильней, свободней. И вот когда пришел враг, вдруг посягнувший на то, что вдруг предстало им как смысл жизни, они не пожалеют сил, они не станут прятаться за чужие спины. Не нужна чужая добыча, не нужна чужая кровь и земля! Но своего не отдадим! Вот знамена, под которые встают вчерашние землепашцы и плотники, лесные охотники и рыбаки.

В стане врага царила чудовищная паника и раздор. Взбешенные всадники метались по сумеречной пустоши, перед стенами прижимаясь к холкам своих низкорослых лошадей. Многотысячное войско роптало, завывало истошными криками. То и дело слышались гулкие удары барабанов, но это был не боевой ритм. Скорее такие протяжные удары напоминали тревожный набат.

Разведка – мои глаза и уши в стане врага – шныряла по тайным тропам, снабжая бесценной информацией. Они видят, они знают, что происходит там, под стенами, на мерзлой земле, на обрывистом берегу: смерть гуляет по рядам перепуганных и промерзших до костей солдат. Их полководцы ревут, словно звери, в бессильной злобе. Шаманы охрипли камлать и устали бить в бубны, отгоняя от войск напасть проклятий и злых духов!

– Оборотень с тремя сотнями волков прошел в шатровый лагерь, – доложил Олай спокойно, но я сумел заметить, что голос его все же дрогнул. – Там были женщины и дети, старики. Некоторые умирали, не получив ни одной раны, замертво падали на землю и словно яд сотни гадюк почернел в их крови. Взбешенные лошади топтали своих же всадников, сминали юрты и укрытия, переворачивали повозки…

– Ты же знал, мой друг Олай, что так и будет. Закованные в броню свирепые звери, да еще и не боящиеся людей, натренированные, откормленные, какой исход мог быть еще?

– Да там все поле кровью залито! – чуть ли ни выкрикнул охотник, судорожно выпрямляя спину, как бы указывая вздернутым подбородком в сторону воющего вражеского стана.

– Рязань превратилась в одно сплошное пепелище! – выкрикнул я в ответ, нависая над низкорослым черемисом, словно медведь. – Там не было воинов, способных защитить детей, стариков и женщин! Они пали в бою, в дурацком и бессмысленном бою! Там текли реки крови, Олай! Реки! Я не стану лить слез по загубленным душам! Эти – пришли убивать, покорять, отбирать! Им нужны рабы, кукольные правители, скот и бессловесные, запуганные крестьяне. Они ничего не дадут взамен! Запомни, друг мой! Ничего! Они умирают на чужой земле. Не за свой дом или род, а за грехи, которые уже успели сотворить!