Око силы. Четвертая трилогия (СИ) - Валентинов Андрей - Страница 232

Лев Захарович поглядел с опаской:

— Это вы в каком смысле?

— Коан, — шевельнул губами желтый монах. — Извольте разгадать, господин представитель Мех-ли.

Этим вечером у костра собрались почти все, кроме тех, кто был в дозоре — и бородатые бойцы, и серьезные ревсомольцы, и молчаливые монахи. Огонь разложили от души, не пожалев сушняка, но Иван Кузьмич, сидевший тут же, внезапно понял, что костер — всего один, и возле него не слишком тесно. Был отряд невелик, а теперь малая горсть осталась. Довести бы до дома живыми…

Зашлось болью сердце, чуть ли не впервые за весь поход.

Чайка тоже пришла, но у костра не осталась, присев на принесенную кошму чуть в стороне. Молчала, слушала…

Между тем, «серебряные» пошушукались, после чего самый старший, из сверхсрочных унтеров, с самым серьезным видом вопросил:

— А вот скажите, гражданин Ринпоче, про филинов коаны бывают?

При слове «филин» бородачи дружно засмеялись. Воспитательная работа определенно дала результаты, оборотень Гришка Унгерн уже никого не пугал.

Монах, дослушав толмача, чуть подался вперед:

— В некоей стране мыши жили очень плохо, все их обижали. И тогда пошли они к мудрому филину, дабы спросить совета. Тот предался медитации, и на третий день разомкнул клюв…

Возле костра воцарилась мертвая тишина.

— …Филин сказал мышам: «Станьте ежами. У ежей острые иглы, их никто не сможет обидеть». Мыши удивились, ибо не знали, как им превратиться в ежей. Спросили у филина, а тот ответил: «Мудрец не занимается мелочами, его дело — указать путь!»

На этот раз смеялись все, даже обычно невозмутимые монахи. Лишь господин Ринпоче смотрел с легкой укоризной.

— Смех — не худший из ответов, — наконец, молвил он. — Но и смеющемуся важно понять скрытую суть. Кто смешон? Мыши, филин — или вы сами?

Затем, повернувшись к товарищу Мехлису, внезапно ткнул в него сухим длинным пальцем:

— Вы молоды и упрямы, представитель Мех-ли. Судьба и те, кто властен над нею, показали вам очень многое. Но подумайте: это видели вы — или всего лишь вами?

Лев Захарович, дослушав перевод, недоуменно поглядел на толмача. Тот, еле заметно склонив голову, повторил сказанное слово в слово. Тем временем господин Чопхел Ринпоче уже встал, собираясь удалиться. Ивану Кузьмичу почудилось, что посланец ЦК хочет что-то сказать монаху — возразить, а может даже согласиться. А еще вспомнилось, как назвал Мехлиса таинственный командир Джор.

«Чужие глаза»!

Монахи отправились к себе. У костра стало свободнее, «серебряные» дружно закурили (дымить в присутствие «желтых батюшек» многие смущались), Лев Захарович же, подумав, выдал резюме:

— Гражданин монах прав в одном. Нам показали многое, а еще больше не показали. И как это все изложить в отчете, я пока даже не представляю.

Кречетов сочувственно кивнул. К слову письменному он всегда относился весьма настороженно, потому и штабных не слишком уважал. Но сочинять отчет все равно придется — не только Мехлису, но и ему самому. Найти бы кого пограмотнее да с почерком хорошим, чтобы подсобил. Так ведь секретность, чтоб её, не каждому доверить можно!

— А знаете, Иван Кузьмич, чего нам в Пачанге не показали?

Представитель ЦК вставать не стал — подполз, на локоть опираясь. Приподнялся, привычно поморщившись от боли.

— «Слоненка»! Лаин Хуа — Синий Свет по ночам за десять верст виден, а нам какую-то каменюку подсунули. Уверен — не она светилась. Там, во дворце, имеется новейшая секретная техника, а гостей детскими сказками потчуют. Вы мне потом для отчета еще раз опишите этот эффект. Ничего, в Столице разберутся!

Кречетов спорить не стал. Мудрые люди в Столице конечно же все оценят верно, но и самому иногда подумать не грех. Горячий товарищ Мехлис не поверил в «каменюку», и, пожалуй, зря. Не было в большом зале на пятом этаже Норбу-Омбо никакой техники, ни новейшей, всякой прочей. А вот Хья Хианг — «Слоненок» имелся…

* * *

Иван Кузьмич и сам был поначалу весьма разочарован. К священному камню посольство проводили с превеликой пышностью, с трубами, барабанами и даже трещотками. Сам же зал оказался огромен и почти пуст. По стенам — узкие ленты орнамента, под высоким потолком — светильники в простых железных люстрах, высокие ровные окна, совершенно гладкий — ступить страшно — каменный пол. Ни золота, ни серебра, ни цветной мишуры, только скромный глиняный бурхан в дальнем углу.

«Слоненок»…

Хья Хианг оказался не синим, а темным, почти черным. Издали даже на камень не походил, скорее на огромный кусок оплывшего воска. Как Иван Кузьмич ни присматривался, ничего слоновьего в реликвии не заметил. Хья Хианг больше напоминал невероятных размеров грушу, по чьей-то непонятной фантазии подвешенную в центре пустого зала. Подвешенную — но как? Ни веревок, ни цепей, пол да потолок, а между ними — недвижная громада…

Кречетов долго вглядывался в темную неровную поверхность, пытаясь заметить в глубине синий огонек. Не удалось — камень был холоден и тих. «Слоненок» спал.

«Оптический обман» — констатировал по возвращению из дворца комиссар Мехлис, но без особой уверенности. Красный командир предпочел отмолчаться. «Обычно гостей приводят к «Слоненку» днем.» — сказал ему товарищ Ляо. Это — обычно. А когда бывает не-обычно? Лев Захарович напишет в отчете о «новейшей технике». Мало же увидели «Чужие глаза»!..

— Иван Кузьмич!..

Красный командир недоуменно поглядел на недопитую кружку с чаем. Крепко же он в задумчивость впал, не хуже желтого монаха и в ихнем дацане! Привстал, на гаснущий костер поглядел, на примолкших серьезных бородачей…

Чайка!

Девушка стояла совсем рядом, возле разбросанных по земле малиновых углей. Недвижное, в еле заметных пятнах, лицо, закрытые веки, пальцы спрятались в рукавах шитого серебром халата…

Дрогнули губы.

— Да простится недостойной за ее нескладную речь…

Глубоко вздохнув, Чайка открыла глаза. Рука плавно взметнулась вверх.

— Ом падме хум! Дорога, как и песня, иногда кажется бесконечной. Но всему есть предел, скоро наш путь завершится. Чем, еще не знаю, ночь перед моим взором слишком темна. Но я хотела сказать вам всем спасибо…

Низко склонила голову, выпрямилась, шагнула вперед:

— Ни у кого из великого рода Даа-нойнов, потомков Субэдэ, правой руки Потрясателя Вселенной, не было еще подобного войска — столь малого, и столь отважного. Я никогда не забуду вас, друзья!

Переждав крики, вновь рукой махнула, улыбнулась сквозь слезы.

— Хотела спеть для вас «Улеймжин чанар», но моему голосу, и моей душе это сейчас не по силам. Недавно, в час бессонницы, я вспоминала наши песни, которые слышала еще ребенком. Одну попыталась перевести на русский. Пусть песня скажет то, что не смогла я сама…

Вздохнула, расправила плечи.

— Над горами Куньлунь золотая восходит луна,

И плывет в облаках беспредельных, как море, она.

Резкий ветер, пронесшийся сотни и тысячи ли,

Дует здесь, средь пустыни, от родины нашей вдали.

Но мы помним о дружбе, и яшмы прочнее наш строй,

Будет выполнен долг, и солдаты вернутся домой!..

[44]

Когда откричали и отхлопали, Чайка вновь поклонилась, собираясь уйти, но кто-то из бородачей, встав, обратился к Кречетову:

— Непорядок, Кузьмич! Ты не молчи, ты слово скажи. От всех нас!

Красный командир откашлялся, гимнастерку одернул. Подумал немного, вперед шагнул…

— Пу-гу! Пу-гу…

Черная тень метнулась над костром. Покружила, место выбирая, и рухнула вниз, прямо к ногам Ивана Кузьмича. Негромко ахнула Чайка, кто-то из бородачей резко вскинул карабин.