Око силы. Четвертая трилогия (СИ) - Валентинов Андрей - Страница 211

Еще одной заковыкой стала речь, которую Полномочному Послу надлежало произнести перед здешними властями. Что именно следовало сказать, изложил на бумаге бывший советник Рингель, предварительно свершившись с пожелтевшими инструкциями восточного департамента МИДа. Товарищ Мехлис, ознакомившись с текстом, в целом его одобрил, но вписал несколько решительных фраз про борьбу с империализмом в Азии и грядущее единство угнетенных народов и мирового пролетариата. Речь получилась хоть куда, однако ее надлежало не читать, а провозглашать, причем с должным видом и выражением. Иван Кузьмич попробовал заучить наизусть, но быстро понял, что не справится. Уж больно мудрено написали.

Выручил непременный товарищ Мехлис, напомнивший эпизод из царствования Николая Кровавого. Покойный деспот тоже был не мастак заучивать речи, а посему текст оных, написанный крупными буквами, укладывался в царскую шапку, каковую венценосец держал в руках. Идея оказалась хороша. Шапку, после совещания с Чайкой, Кречетов решил заменить большим веером, который, как выяснилось, в здешних местах не дамское украшение, но знак власти, вполне послу подобающий. Нужный веер быстро нашелся, и теперь Его превосходительство с важным видом нес его в руках, стараясь держать текстом ближе к халату.

При входе в тронный зал, наблюдая, как неспешно раздвигаются створки огромных дверей, само собой, золоченных и в каменьях, Иван Кузьмич почувствовал себя не в бою, а уже после, когда враг повержен и готов бросить оружие. Осталось эту решимость укрепить до полной и безоговорочной капитуляции. Пусть трубят, пусть в барабаны бьют — да хоть костями о черепа лупят. Все равно верх уже наш!

…Шкодного племянника красный командир выпустил на волю ранним утром, чтобы к отбытию посольства тот успел приобрести надлежащий вид. Поставил посреди двора по стойке «смирно», велел ремень подтянуть, а после спросил, все ли красноармейцу Кибалкину понятно. Получив должный ответ, хотел было отпустить грешника с миром, но внезапно решился и загадал все ту же загадку о разрисованном листе бумаги. Пусть оценит — и ответ верный даст.

— Чего тут думать, дядя? — Иван-младший дернул худыми плечами. — Рисунок на каждой из сторон, правильно? А если взять и…

4

От кружки несло тяжелой сивухой. Товарищ Мехлис неуверенно протянул руку, поморщился:

— Не пью я, Иван Кузьмич! У меня вроде зарока…

Кречетов комиссарского отказа не принял. Нахмурил брови, кружку медную пододвинул.

— Пейте! А не то на людей кидаться начнете. Я-то стерплю, а бойцы удивляться будут. Пойло, конечно, не из лучших, ханжа просяная, но все равно поможет. Успокоиться вам нужно.

Лев Захарович, зажав нос двумя пальцами, отхлебнул, закашлялся, закусил зубами папиросный мундштук.

— В подполье не пил. И не курил. Даже когда сказали, что наутро арестуют.

Красный командир взглянул сочувственно. Ханжу, купленную на базаре запасливым фельдшером, он принес сам, решив, что клин клином вышибают. Как говорит тот же фельдшер, в профилактических целях. Уж больно товарищ Мехлис мрачен. Давно уже приметил Иван Кузьмич за комиссаром эту черту — из крайности в крайность кидаться. Морячок-комендор с линкора «Император Павел I», верховодивший в Обороне артиллерией, называл такое отсутствием остойчивости. Вроде как на волнах качает, кидает с борта на борт.

— И горевать нам, Лев Захарович, не с чего. Сколько могли, столько и провернули. Правильно китаец говорит: «Делать быстро — это делать медленно, но без остановок.».

Нос Иван Кузьмич затыкать не стал. И не такое пить доводилось! Осушив кружку, бросил в рот щепоть холодного риса, после чего констатировал.

— Вот и делаем. Отношение установили, письмо передали…

Товарищ Мехлис мотнул черными кудрями:

— Кому передали? Хубилгану? Он же его даже читать не стал.

Кречетов вынужден был признать комиссарскую правоту. И в самом деле, получилось не очень ловко. Сама церемония, долгая и шумная, прошла без сучка и задоринки. И слова нужные нашлись, и речь прочиталась. Господин Ринпоче тоже выступил, хоть и не слишком выразительно — прошелестел, не проговорил. Обменялись бумагами, ответные слова выслушали, подарки вручили. Все по чину, как в книжке господина Рингеля про посольства к инородцам прописано.

За время церемонии Иван Кузьмич так и не смог толком рассмотреть здешнего начальника. Хубилган Сонгцен Нима восседал почему-то не на троне, а на низенькой скамеечке, ноги поджав. Ни золота, ни серебра, только желтый плащ да острая полотняная шапочка. Ликом не молод и не стар, брови черные, на глаза свисают, голос же вообще никакой, даже не шелест — шорох. А чтобы остальным понятно было, слова, начальником, сказанные, кто-то громкоголосый тут же повторял, да так, что в ушах закладывало. В общем, по сравнению с хитрым и мудрым стариком Пандито-Хамбо-Ламой — так себе персона. Не начальник даже — начальничек.

От парадной аудиенции ничего особенного и не ждали, однако устроители встречи обещали еще одну, приватную, причем сразу же после завершения торжеств. Не обманули. Посольство все тем же порядком чинно спустилось к воротам, под грохот барабанов и завывание труб выбралось наружу, к соскучившимся лошадям — и отбыло восвояси. Кречетов же вместе с товарищем Мехлисом вновь отправились наверх, но уже не по большой лестнице, а по боковой, узкой. Комнатка, куда они попали, оказалась лестнице под стать — коморка, где и четверым тесно.

На этот раз Хубилган был без шапочки. Голова начальничка оказалось лысой, как бильярдный шар. Лицо же вновь не запомнилось — не умное и не глупое, никакое. Одни брови да глаза-пуговички.

Выпили чай из маленьких чашечек (по глотку всего и досталось), Хубилган, попытавшись улыбнуться, вопросил о здоровье уважаемых гостей. Забившийся в угол толмач начал переводить, даже не дослушав. Вероятно, личные аудиенции в Синем Дворце не отличались разнообразием.

Гости переглянулись. Кречетов еле заметно кивнул, и товарищ Мехлис встал, расправив плечи во всю свою комиссарскую стать.

Вспоминая позже пламенную речь представителя ЦК, Иван Кузьмич признал, что на этот раз Лев Захарович превзошел самого себя. За пять минут он умудрился ответить на вопрос о здоровье личного состава, охарактеризовать международное положение в странах Азии, воздать хвалу растущим успехам СССР, после чего плавно съехал на перспективы советско-пачангского сотрудничества. Хубилган Сонгцен Нима даже моргнуть не успел, как на столике рядом с изящным китайским чайником оказался тяжелый кожаный тубус с печатями на шнурках. Перст товарища Мехлиса вонзился в толмача, и тот, испуганное кланяясь, поспешил извлечь медный футляр, в котором находилось послание руководства Союза Социалистических Советских республик.

Тут возникла заминка — футляр оказался наглухо запаян. Товарищ Мехлис вновь ткнул пальцем в грудь очумевшего от такого напора толмача, но внезапно Хубилган поднял руку.

— Дорогие гости могут не беспокоиться…

Длинные узкие пальцы хозяина дворца легко коснулись футляра. Кречетов решил было, что медь сейчас сама собой распадется прах, но ничего не произошло. Ладонь Хубилгана недвижно лежала на металле. Иван Кузьмич невольно обратил внимание на ногти — длинные, холенные, явно не пролетарские. Хубилган прикрыл веки, сдвинул тяжелые брови…

— Мудрость, заключенная в этом письме поистине требует серьезных размышлений. Только воля Небес поможет дать верный ответ.

Рука отдернулась. Хубилган Сонгцен Нима открыл глаза, улыбнулся.

— Не желают ли уважаемые гости еще чая? Этот сорт называется Чаочжоу Ча. Его выращивают в нескольких деревнях вокруг города Чаочжоу, в провинции Гуандун на юго-востоке Срединного царства…

* * *

Товарищ Мехлис вновь поднес кружку к носу, дернул ноздрями.

— Вы еще скажите, товарищ Кречетов, что этот феодал пальцами читать умеет — сквозь металл… Факир по имени Нанда проездом из Бомбея в Сестрорецк! Угадывает прошлое и предсказывает будущее! Только в нашем цирке, билеты по гривеннику, гимназистам и членам Политбюро скидка!.. А, ладно, плесните еще!