В мире фантастики и приключений. Выпуск 3 - Варшавский Илья Иосифович - Страница 64

– Опять вы принялись за свое! Упрямец! Вы вообразили себя Ларвефом, космическим странником. Я начинаю догадываться. Может, это психологический эксперимент. Может быть, вам захотелось узнать, как чувствует себя человек, находящийся вне власти законов времени, места и расстояния? По выражению вашего лица я чувствую, что я угадал.

– Если вы наблюдательны, как все представители вашей профессии, вы должны были бы заметить, что выражение моего лица слишком часто меняется.

– Я заметил. Но что из этого? Вы, по-видимому, очень впечатлительный человек.

– Прежде всего я не человек!

Гость рассмеялся:

– Меня восхищает ваше упрямство. Мы уже почти договорились. Я угадал, что вы психолог, поставивший на самом себе интересный опыт. А вы опять за свое… Вернемся лучше к вашему опыту. Меня он очень заинтересовал. Действительно, что должен чувствовать индивид, освобожденный от законов времени и пространства?

– Индивид? Вы употребили это слово не случайно. Значит, вы уже наполовину согласились с тем, что я не человек. Благодарю за маленькую уступку, но вам нужно сделать еще одно усилие и поверить в то, что я дильнеец.

– Ну, что ж, - сказал он. - Я готов и на это… Я понимаю. Вам легче осуществлять свой эксперимент, если вам удалось убедить себя, что вы Ларвеф. Я не буду возражать.

Я готов вас слушать.

Я рассмеялся, рассмеялся искренне, от всей души.

– Значит, вы хотите, чтобы я усомнился в своей реальности? Дорогой мой, уж не вы ли мне подарили мое прошлое, всю мою жизнь, мой опыт, мои радости и страдания? Нет, давайте уж поговорим по душам. Я тоже хочу задать вам один вопрос. Откуда вы узнали о существовании Дильнеи и догадались, что существую и я? По правде говоря, это противоречит логике и здравому смыслу.

– Я все придумал.

– И вы хотите, чтобы я вам поверил? Шутник. Или еще точнее - игрок. Я возвращаю вам это ваше слово. Перестаньте разыгрывать меня. Говорите правду. На Дильнее правду ценят не меньше, чем на Земле.

– У правды есть одна особенность. Она одна. На свете не может быть двух правд. Правда одна.

Он вдруг замолчал. Потом поднялся с кресла, простился и вышел.

На этом кончился наш странный разговор.

Я не человек. Подобно Мельмоту, я в несколько мгновений могу очутиться, где мне угодно. По существу, каждый дильнеец - это Мельмот или гетевский Фауст. Человек, не знающий смерти, уже не человек. Наследственно-информационная память, подсказывающая молекулам и клеткам моего организма их сокровенное бытие, их верность себе, не боится энтропии, называемой людьми старением. Я буду вечно молод. Но еще Бальзак догадался, что это означает.

Что же это означает?

Сейчас объясню.

Человек, победивший бренность, независимый от законов времени и старения, уже перестает быть человеком. Клетки и молекулы не стареют. Но как быть с памятью? Разве она безгранична? Разве сможет этот новый, нестареющий человек носить с собой или в себе все свое прошлое, которое будет длиться тысячелетиями?

На этот вопрос я не могу дать точного ответа. Ведь я живу всего триста пятьдесят лет. Обождите… Когда-нибудь я отвечу. Ведь я нахожусь еще в начале своего длинного пути. Дильнейская наука сравнительно недавно узнала, как остановить мгновение и устранить энтропию из жизни молекулярной и клеточной информации. Но никто не догадывается об этом, и меньше всех Вера.

Вера! Она все еще настаивает на том, что знала меня раньше. Она убеждена в этом и хочет убедить меня.

– Ты помнишь, Коля, - спрашивает она меня, - как мы с тобой ночевали на берегу Телецкого озера у рыбацкого костра?

– Это давно было?

– Три года назад.

– Только три года? А я помню и то, что было триста лет назад.

– Нас с тобой тогда не было.

– Тебя не было. А я был.

– Ты, конечно, шутишь, Николай!

– Может, и шучу.

– Ты разговариваешь иногда очень странно. Что произошло с тобой за эти полтора года? Ты что-то скрываешь от меня. Иногда мне кажется, что тебя подменили. Ты не ты!

– А кто?

Она не ответила.

– Кто?

Она снова промолчала.

– Кто же? - допытывался я.

– Ты лучше должен знать, кто ты.

– Значит, ты сейчас идешь не со мной… А с кем же?

– С тобой, успокойся. С тобой. Я любила тебя и люблю так же, как раньше. Зачем ты так странно шутишь?

– Не знаю.

– А о чем ты думаешь сейчас? У тебя такой вид, словно ты далеко.

– Я думаю о том, что такое жизнь.

– Разве это, проблема? Каждый знает, что такое жизнь. Спроси ребенка, и он тебе ответит.

– Не каждый. Один мыслитель сказал, что жизнь - это целая цепь привычек. Как ты думаешь, он был прав?

– Привычек? Отчасти верно. Жизнь не может быть без привычек. Я привыкла видеть тебя, слышать твой голос. Разве это плохо? Мне нравится идти рядом с тобой. Это тоже привычка. Разве это плохо?

Я уклонился от ответа. Если бы я стал отвечать, я сказал бы ей, что на Дильнее жизнь-это борьба с привычками, яростная борьба с рутиной. Дильнеец борется с привычками, чтобы не дать им взять верх над своей любознательностью, над своим желанием ежедневно творить новое, побеждать препятствия, сопротивляться всему тому, что делает легким путь к творчеству… Но я этого не сказал. Не мог я ей рассказывать о Дильнее. Для нее я был земной человек и земным, только земным должен остаться.

– А помнишь, Николай… - спрашивает она мечтательным голосом.

С помощью таких вот вопросов она хочет как бы засыпать пропасть, разрушить то отчуждение, которое разделяет нас.

– А помнишь, Николай, как мы…

Глупенькая! Я помню, как по этим улицам мчались кареты, везя вельмож в напудренных париках… Я видел поэта Державина, читавшего нараспев длинную оду, я видел крепостных мужиков, засыпавших болото на том месте, где ты сейчас стоишь. Я видел… Я слишком много видел и слишком много помню, и это мне мешает говорить с тобой и смотреть на тебя. За твоей спиной я вижу бесконечность: космическую среду, ничто и вакуум, который я преодолел, чтобы попасть сюда и оказаться с тобой рядом, в том столетии, в котором ты живешь. Ты говоришь, что мы рядом. Да, рядом. Но прежде чем оказаться рядом с тобой, я должен был… Нет, об этом лучше забыть.

– Так что же ты не отвечаешь, Коля? Ты опять отсутствуешь, дорогой?

– Нет, я здесь. Только здесь и нигде в другом месте.

Когда я ухожу или уезжаю из гостиницы надолго, я беру с собой футляр, в котором пребывает комочек чудесного вещества, начиненного эмоциями, страстями, пристрастиями и воспоминаниями. Футляр, который я ношу с собой, я боюсь оставить где-нибудь или забыть. Я не выпускаю его из рук. Наблюдательные люди давно это заметили и объяснили посвоему. Они думают, что я ношу рукопись, записки, с которыми боюсь расстаться. В этом есть доля истины. В комочке чудесного вещества сама жизнь записывает все, что достойно записи и запоминания.

Сейчас я отдыхаю на берегу Черного моря и живу в санатории. Я люблю взбираться на высокие горы, ходить по узким тропам, по самому краю обрыва. Иногда я совершаю дальние прогулки с компанией отдыхающих, но чаще один. И куда бы я ни шел, я несу с собой футляр, а в футляре та, что прилетела вместе со мной с Дильнеи.

Иногда, остановившись где-нибудь в глухом уголке в лесу на поляне и оглянувшись-нет ли поблизости людей, - я достаю из футляра комочек чудесного вещества.

Вот и сейчас я делаю то же самое. Вокруг - никого. Тишина.

– Эроя, - тихо спрашиваю я, - ты слышишь меня?

– Я слышу тебя, Ларвеф, - отвечает она. И в свою очередь спрашивает: - Мы долго еще пробудем на этой планете?

– Не знаю, Эроя, - отвечаю я.

– А кто же знает, кроме тебя?

– Разумеется, никто, но нам еще рано возвращаться домой.

– Домой? - она ловит меня на неточно сказанном слове. - Ты говоришь, домой? Но разве у нас с тобой есть дом? Ведь мы с тобой вечные путешественники.

– Ты права, Эроя. Я не могу долго задерживаться на одном месте, меня тянет даль, влечет неизвестность, безграничность времени и пространства.