Партитура Второй мировой. Кто и когда начал войну - Нарочницкая Наталия Алексеевна - Страница 59

Исполнения правительствами заинтересованных стран (включая, конечно, и СССР) условий этого «акцессорного» договора было актом доброй воли, отказаться от которого позволяли соображения неподписания ведущими европейскими странами международных конвенций о разоружении на протяжении длительного периода.

Соглашаясь с проектом акта об определении нападающей стороны, Советский Союз делал это с целью подтолкнуть всех партнеров по переговорам к активным действиям. Но с 1933 г. ситуация коренным образом изменилась — практика международных отношений и международное право в 1935, 1936, 1937, 1938 гг., и, наконец, в первой половине 1939 г. никак не благоприятствовали и тем более не применяли указанный Акт и разработанные этим документом стандарты.

Фактически указанный акт об определении нападающей стороны в силу отсутствия его правового закрепления в Конвенции о сокращении и ограничении вооружения, а также вследствие неприменения в поточной практике международной жизни имел для Союза ССР ту же международно-правовую силу, что и односторонняя декларация. В свою очередь польский знаток международного права Т. Ясудович указывает, что в международном праве «известны случаи использования нормы rebus sic stantibus (о ней далее. — Примеч. авт.) для освобождения от обязательств, которые вытекают из односторонних деклараций. Необходимо обратить внимание на то, что в этих случаях односторонние декларации были связаны с общими международными условиями или в них зарождались»[305]. По всей вероятности, это тот самый случай.

Что касается ссылок польской стороны на нарушение III Гаагской конвенции 1907 г., то и они больше эмоциональны, чем действительно научны. Гаагская конференция мира 1907 г. зиждется на полном признании jus ad bellum (права войны), и основные усилия ее участников были направлены на достижение соглашений, которые бы урегулировали военные операции и уменьшали уничтожающие войны, в частности определения процедурной необходимости «объявлять войну». В свою очередь, ст. 3 IV Гаагской конвенции устанавливала, что военные действия неправомерны лишь в той мере, в которой они противоречат нормам права войны.

Ставить в вину Советскому Союзу то, что он будто бы начал войну против Польши без формального оглашения войны (как это требовали Гаагские конвенции), значит, сознательно передергивать факты. Во-первых, польский посол в Москве был информирован о том, что мотивы советского правительства в связи с акцией 17 сентября 1939 г. носили не военный, а гуманитарный характер. Позже польское правительство в эмиграции не расценивало, во всяком случае, де-юре, свои отношения с СССР как состояние войны — ни в сентябре 1939 г., ни после. Во-вторых, подобную оценку («не войны») действиям советской стороны в отношении Польши давали в 1939 г. и союзники последней, а также и США. С правовой точки зрения, норм de lege lata — действующих на момент 1939 г. международного права, ввод советских войск на территорию Второй Речи Посполитой началом войны быть трактованным не мог и не был.

Зачем же спрашивается, эта сомнительная ссылка? Может, ответ дает ст. 3 Гаагской конвенции от 18 октября 1907 г. о законах и порядке сухопутной войны: «Воюющая сторона, которая нарушит решения указанного Положения, должна будет возместить убытки, если для этого есть основания. Она будет ответственна за все действия, совершенные особами, которые входят в состав ее вооруженных сил».

Представляет интерес и ст. 53 указанной конвенции: «Армия, которая занимает область, может завладеть лишь деньгами, фондами и долговыми обязательствами, являющимися собственностью государства, складами оружия, перевязочными средствами, магазинами и запасами провианта и вообще всей собственностью государства, которая может служить для военных действий. Все средства (…), если даже они принадлежат частным лицам, тоже могут быть захвачены, но они должны быть возвращены с возмещением убытков, при заключении мира»[306].

Как известно, Россия в свое время подписала эту конвенцию (хотя и с определенными оговорками в ст. 44). Если действия СССР квалифицировать, как нарушение международного права в общем и указанной конвенции отдельно, то вывод напрашивается сам по себе. Имущество польских граждан (в первую очередь недвижимость) изымалось, начиная с осени 1939 г. На основании чего? Решений самоуправляемых Народных собраний (тогда это национализация, внутреннее дело), или в силу необходимости оккупационной армии и оккупационной власти (вступает в действие III Гаагская конвенция)?

Участники пакта Бриана-Келлога (т. е. Парижского пакта 27 августа 1928 г.) осудили «обращение к войне для урегулирования международных споров» и отказались от войны «в роли орудия национальной политики» (ст. 1). Однако ни Советский Союз Польше, ни Польша Советскому Союзу, как уже указывалось, войны не объявляли. Таким образом, в соответствии с международным правом того времени (обратим внимание и на благо обоих будущих союзников), де-юре ни одной «войны», несмотря на сотни убитых и десятки тысяч интернированных, как бы и не существовало. Этим самым хотя бы часть обвинений снята.

Остается же самый убедительный аргумент — пакт о ненападении между СССР и Польшей от 25 июля 1932 г., действие которого 5 мая 1934 г. было продолжено до 31 декабря 1945 г. В этом конкретном случае позиции польской стороны представляются вроде как более сильными. На самом же деле ст. 1 указанного пакта провозглашала: «Действиями, что противоречат обязательствам данной статьи, будет признан всяческий любой акт насилия, который нарушает целостность и неприкосновенность территории или политическую независимость другой стороны, которая договаривается, даже если эти действия без объявления войны и исключения всех ее возможных проявлений». Указанное требование дополняется обязательством не принимать участия в каких-либо договорах, враждебных другой стороне, и не оказывать поддержку, прямую или посредническую, нападающей стороне[307].

Современное международное право признает за своими субъектами право на самозащиту в случае враждебного нападения. В международном праве до 1945 г., как уже говорилось, это неотъемлемое право трактовалось намного шире, даже как право на т. н. самопомощь. То есть государство, которое считало, что действие другого субъекта международного права представляют угрозу для ее жизненно необходимых интересов (а последние трактовались весьма обширно), могло в соответствии с действующим международным правом прибегнуть к силовым действиям для устранения этой угрозы.

Ввод советских войск на территорию Восточной Польши видится в правовом отношении (с позиции de lege lata) оправданным действием в связи с необходимостью защиты жизненно важных интересов СССР, для которого была очевидна агрессивность и непредсказуемость поведения гитлеровской Германии. Пакт Риббентропа-Молотова не мог рассматриваться как действенный гарант мира. Напомним, у Гитлера был точно такой пакт с Польшей, расторгнутый Берлином всего за четыре месяца до начала мировой войны.

В международном праве действует доктрина rebus sic stantibus — предостережение о сохранении силы договора лишь при неизмененном положении вещей.

Советские договоры с Польшей подписывались из расчета на то, что польское государство сбережет свой суверенитет и сыграет роль своеобразного щита между СССР и агрессивными государствами.

Можно ли было 17 сентября 1939 г. допустить, что независимая Польша, с которой СССР подписывал пакт о ненападении, будет продолжать свое существование, как субъект международного права? Или следовало ждать, когда Германия оккупирует все польские земли и по своему усмотрению решит, что делать с урегулированной советской сферой влияния: передать венграм, создать марионеточное польское государство в новых границах или разрешить А. Мельнику сформировать свое правительство в Западной Украине?