Серебряное небо - Каммингс Мери - Страница 19

— Я!.. — подалась вперед мать.

— Нет. Мне нужен человек, который не побоится вида крови, — Лесли обернулась к дяде Мартину. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он пожал плечами.

— Ну… ты же знаешь — у меня нога…

Пока поселковые женщины готовили все необходимое для операции — кипятили воду, мыли комнату, которая должна была послужить операционной, и проглаживали тяжелыми чугунными утюгами салфетки и бинты, Лесли сидела на крыльце, закрыв глаза и мысленно повторяя будущую последовательность действий.

Одна из женщин подошла, предложила ей поесть — она отказалась, попросила лишь воды. Выпила полкружки, остальное споила с ладони Але. Собака сидела, привалившись к ее ноге, и тяжело дышала — она не привыкла, что вокруг так много людей.

Подошел дядя Мартин, сказал:

— Лидия говорит, что все готово.

Лесли стиснула зубы и встала, приказав самой себе не бояться.

В комнате действительно все было готово к операции: пол помыт, мебель и занавески — источник пыли — убраны. Остался только стол, накрытый выглаженной простыней, и столик поменьше, на котором лежали бинты и стопка салфеток.

— Что-нибудь еще нужно?

Мать мальчика — дядя Мартин назвал ее Лидией — стоя перед ней, ломала сжатые под шеей руки. Лесли когда-то встречала это выражение в романах, но видела впервые: женщина стискивала одной рукой пальцы другой и крутила, словно пытаясь оторвать их или стереть с них какую-то грязную пленку; болезненно морщилась, но не останавливалась, лишь порой меняла руки.

Надо бы ее занять чем-то…

— Здесь все в порядке, пойдемте, я скажу, что еще надо сделать.

Толпы на кухне уже не было, остались лишь две женщины — одна, стоя у плиты, следила, чтобы не выкипели варившиеся в маленькой кастрюльке маковые головки, вторая сидела за столом. Сбоку на плите стояла кастрюля с кипятком.

Лесли достала из рюкзака мешочек со своим почти универсальным снадобьем — целебной ромашкой, обернулась к Лидии:

— Заварите, пожалуйста — примерно чайную ложку на кружку, — подошла к плите, ловко перехватив тряпкой, сняла кастрюльку с маковым отваром с огня. — А это нужно процедить в чашку. И поставьте еще воды — нам с дядей Мартином перед операцией нужно как следует вымыться.

Дяде Мартину Лесли перед мытьем велела раздеться до пояса, сама осталась в майке.

— А ты чего — никак сиськи стесняешься показать? — он сощурился, демонстративно приглядываясь к ее груди.

В другую минуту она бы огрызнулась, но сейчас была благодарна за то, что у него еще хватает сил балагурить, хотя — в этом Лесли не сомневалась — нервничал старик не меньше нее.

Поэтому она лишь добродушно отмахнулась:

— Брось, не до того сейчас! Давай мыться.

Домылась Лесли первой. Кивнула лившей ей на руки теплую воду женщине: «Хватит!» — и взяла у нее полотенце. Вытираясь, обернулась — дядя Мартин все еще мылся, фыркая и растирая по плечам и груди мыльную пену — и застыла от удивления.

Хотя лет старику было не меньше шестидесяти, руки у него все еще были мускулистые; плечи и грудь покрыты редкой седой шерстью. Но не это привлекло ее внимание, а татуировка на его левом бицепсе, настолько похожая на татуировку Джедая, что в первый момент она не поверила своим глазам.

Она шагнула ближе, вглядываясь. Нет, разница все же была: и эмблема внутри щита другая, и надпись… Но сам щит с тремя зубцами и заостренным низом был точно такой же, и находился он на том же месте — дюймов на шесть выше локтя.

— Чего смотришь? — дядя Мартин в последний раз ополоснулся и потянулся за полотенцем.

— Да нет, ничего, — Лесли мотнула головой. — Пошли, время дорого.

Мальчик лежал на топчане в своей комнате. Мать сидела рядом, держа его за руку, и при появлении Лесли подалась вперед, словно пытаясь заслонить сына своим телом.

Затравленные, лихорадочно блестевшие глаза не говорили — кричали о том, что ей невыносимо страшно и она охотно отказалась бы сейчас от операции, если бы не понимала, что этим лишит малыша последнего шанса выжить.

— Вам пора идти, — сказала Лесли. — Дядя Мартин… — указала глазами на дверь, давая понять, чтобы он увел ее. — И попроси, чтобы нам никто не мешал.

Старик обхватил женщину за плечи и повел к выходу. На пороге та обернулась.

— Его зовут Джимми, и он… он хороший мальчик… пожалуйста…

Старик потянул ее за собой, и дверь закрылась.

Лесли, как давеча, положила руку мальчику на лоб. Он открыл глаза.

— Выпей, — поднесла к его губам чашку. — Это немножко горько, но зато почти сразу болеть перестанет, — погладила его по голове. — Не бойся, малыш. Все будет хорошо…

Когда она вышла на крыльцо, солнце уже клонилось к закату. Подумала, что до стоянки, похоже, удастся добраться лишь затемно, и присела на ступеньку, бессильно опустив руки. Ала тут же подошла, прижалась боком к колену.

Рядом кто-то тяжело плюхнулся. Она через силу повернула голову — так и есть, дядя Мартин.

— Хочешь? — протянул флягу с остатками самогона.

Лесли сделала глоток и вернула.

— Да пей больше!

— Мне еще идти.

— Ты что, не останешься ночевать?

— Нет. Меня ждут к вечеру, — качнула она головой, не уточняя, что ждет ее дюжина собак и беспамятный мужчина, неспособный даже еду себе сам приготовить. — Да, и мне еще шкурки надо с тобой поменять.

— Шкурки?

— Ага. Я целый рюкзак сушеных принесла.

— Деловая ты, я смотрю, — усмехнулся он.

Лесли отвечать не стала — когда человека, что называется, «отпускает», у него частенько начинается словесный «понос». А старик во время операции держался молодцом — делал все, что она говорила, и ни разу не замешкался.

— Как думаешь — выживет? — кивнул он назад, на дом.

— Не знаю. Я сделала, что могла, а дальше как бог рассудит. Я вот что… я тебе оставлю маковых головок. Если увидишь, что дело совсем плохо, — завари. Если давать ему по столовой ложке каждые два часа, то он будет дремать и боли не чувствовать. А если все сразу дать, то… сам понимаешь…

— Хорошо. Но лучше бы, чтобы он все-таки выжил. Пацаненок уж больно хороший, про таких говорят — светлая душа. И Лидию жалко — у нее никого, кроме него, не осталось. Она сюда пришла одна из первых, с мужем и двумя ребятишками — красивая была, веселая. Джимми уже здесь родился. Н-да… — старик вздохнул. — А потом старший сын при налете погиб — после этого мы забор и поставили. Средний ушел, сказал, что здесь себя гробить не хочет. А муж позапрошлой зимой умер — простудился, кашлять начал… до весны и не дожил. Так что, кроме Джимми, у нее никого нет.

— Я очень надеюсь, что мальчик выживет. Это уже завтра-послезавтра ясно будет. Только пусть она ему до завтра ни есть, ни пить не дает, даже если очень просить будет. Чайную ложечку воды, чтобы губы смочить, и больше ничего.

— Хорошо, я послежу.

— Да, я еще спросить тебя хотела: татуировка у тебя на плече, что она значит?

— Эта? — старик покосился на плечо, шевельнул им. — Это значит «Чарли два-один», иными словами рота «С» второго батальона первого полка второй дивизии Корпуса морской пехоты США, — четко отбарабанил он на одном дыхании. — «Морские демоны», так мы себя называли, — провел пальцем по надписи.

— А если в щите написано «Джедай» — что это значит?

Дядя Мартин взглянул удивленно.

— А ты что, видела человека с такой надписью?

— Да.

— Значит, это тоже кто-то из наших, из морпехов. У нас в каждом батальоне свое прозвище было: первый батальон нашего полка, помню, «перехватчиками» звался, мы — «морскими демонами», а «джедай»… сейчас с лету и не припомню. Но наш, точно наш!

— А что вообще значит «джедай»? — спросила Лесли.

— Это из фильма… был такой фильм — «Звездные войны». Ты когда-нибудь в кино ходила?

— Нет. Телевизор в детстве, помню, смотрела, а про кино только в книгах читала, — вздохнула она.