Серебряное небо - Каммингс Мери - Страница 16

С утра, когда он отправился в кусты, в глаза бросилось, что он не идет, а ковыляет — казалось, у него в сапогах напиханы сосновые шишки.

Едва он вернулся, Лесли велела ему сесть, кое-как стащила сапоги — и обнаружила покрасневшие, покрытые пузырями и потертостями ступни. Некоторые пузыри уже успели лопнуть.

В первый момент от злости перехватило дыхание: черт возьми, он что — совсем идиот?! Ладно, говорить он не может, но любая собака, если ей больно идти, начнет хромать и притормаживать, даже осел, если с ногами что-то не так, упрется и с места не сдвинется. А этот — нет, перся себе и перся! И вот результат — придется теперь сидеть здесь по меньшей мере дня три, пока его ноги хоть немного подживут.

Впрочем, справедливо признала Лесли через минуту, она сама виновата: вечером занималась его рукой, а о ногах и не подумала, даже не догадалась его разуть.

Вздохнув, она пнула его коленом:

— Вставай!

Отвела на берег, посадила так, чтобы ступни полоскались в проточной воде. Хорошо, что она не выплеснула вчера ромашковый отвар — как чуяла, что пригодится!

Через два часа Джедай, умытый, побритый и подстриженный, сидел на полянке. Ступни его были обмотаны пропитанными ромашковым отваром тряпками. Лесли сидела рядом и, чертыхаясь, мастерила ему сандалии.

Больше всего она поминала недобрым словом Сару, которая напялила на него эти опорки — не стереть в них ноги было просто невозможно из-за отслоившихся внутри клочьев пересохшей подкладки. Но и она сама тоже хороша — не проверила, а ведь знала, что в этом поселке от людей так и жди подвоха!

Побрить Джедая ей пришлось самой. Сара плела, что якобы он бреется сам — но веры ей не было, да Лесли и не очень представляла, как можно бриться одной рукой. Оставлять же небритым его было нельзя — по тому, как он неряшливо ел, отросшая щетина вот-вот могла превратиться в гнездилище мух. Поэтому Лесли при помощи ножа побрила ему физиономию и — заодно уж — обстригла болтающиеся до плеч космы.

На сандалии пришлось пустить ту самую кожу, которую она выменяла в поселке — на двойные подошвы ушла добрая половина куска. Верх Лесли сделала из выделанных змеиных шкурок — этого добра у нее, слава богу, хватало.

У реки она пробыла не три дня, а целых четыре — спешить особо было некуда, а место попалось на редкость удобное. Густые заросли ракитника защищали полянку от ветра, с неба светило солнышко, а в реке плескалась рыба.

Вот из-за этой самой рыбы Лесли, собственно, и задержалась.

В первый же вечер, вернувшись с охоты, она наудачу закинула пару удочек — захотелось для разнообразия поесть рыбки. Закинула она их совсем рядом со стоянкой и на улов особо не рассчитывала: попадется что-нибудь — хорошо, нет — так можно поужинать и принесенным с охоты зайцем.

Через полчаса пошла проверить — на обоих крючках трепыхалось по крупному, чуть ли не фунтовому окуню. Лесли наживила удочки заново — клевать начало почти сразу, и не прошло и десяти минут, как она вытянула из воды еще двух окуней.

На следующий день Ала тщетно зазывала ее на охоту — подтявкивала, махала хвостом и указывала носом, как стрелкой компаса, на другой берег: давай, пошли скорей, там, на пустоши, водятся такие вкусные зайцы!

Лесли было не до охоты: она ловила рыбу.

К полудню Ала, поняв, что с хозяйкой каши не сваришь, убежала охотиться сама и увела за собой Стаю. А Лесли, у которой накопилось уже с десяток крупных рыб, не считая дюжины помельче, пошла копать яму под походную коптильню.

Выяснилось, что окуни в этой речушке водятся в изобилии и жадно хватают любую приманку, будь то мясо, червяк или шарик из теста. Причем клев продолжался весь день — от рассвета до заката. Наверное, можно было ловить и ночью, но в темноте был плохо виден поплавок; кроме того, человеку когда-то и спать тоже надо!

Крупных окуней за эти три дня Лесли выловила около сотни, мелких даже не считала, просто кидала собакам. Кроме того, ей попалось три неплохих сома фунтов по пять каждый.

Рыбу она в основном коптила, готовую складывала в сплетенную из ивняка корзину, перекладывая сухой травой. Порой про себя ужасалась: «Как я эту чертову кучу поволоку?!» — но потом бросала взгляд на Джедая и напоминала себе: «Не-ет, он потащит, не я!»

Жареной и копченой рыбы Лесли наелась так, что уже смотреть на нее не могла. Джедая она при этом кормила похлебкой из зайчатины — а то еще подавится рыбьей костью; дала лишь несколько кусочков мякоти копченого окуня.

Еду он с ладони брал аккуратно, зубами не прихватил ни разу.

За эти дни она более-менее изучила привычки и особенности своего нового «осла» — странное сочетание адекватных, на первый взгляд, действий с полнейшим безмыслием.

Были вещи, которые он делал словно бы сознательно — садился у костра, брал у Лесли из рук миску с едой и отходил за кусты, когда хотел облегчиться. Но если присмотреться, становилось ясно, что действия эти скорее рефлекторные, чем осмысленные. Например, ловко подхватив на лету кинутое полотенце, он вытирал им физиономию, но если то же самое полотенце Лесли протягивала ему, лишь тупо глядел на нее.

Ложкой он научился пользоваться почти сразу — скорее всего, просто вспомнил, как это делается. Но если ложка вовремя не оказывалась у него в руке, он не ждал, пока Лесли даст ему ее — лакал похлебку прямо из миски, как собака.

Если уж он сидел где-то, уставившись в пространство, то по собственной инициативе на другое место не переходил. Разве что видел костер — тогда подходил и садился у огня.

В первый день, отправившись на охоту, Лесли оставила его сидеть на поляне рядом с волокушей и немного беспокоилась, не понесет ли его куда-нибудь с дурьей башки — еще, не дай бог, в речку свалится. Но когда она вернулась, он сидел на том же месте — непохоже было, что вообще вставал.

Команды он понимал лишь самые простые: «иди сюда», «стой», «сядь», «возьми» и «дай». Лесли не знала, было ли Джедай его настоящим именем, но откликаться на него он начал довольно быстро — поворачивал голову и настороженно сдвигал брови.

На всякий случай она решила побольше с ним разговаривать. Может, он еще какие-то слова вспомнит или выучит.

Поначалу собаки, стоило Джедаю шевельнуться, настораживали уши, но уже на второй день перестали им интересоваться — он стал «своим», как был раньше осел. Все, кроме Дураша.

Непонятно почему, но голенастый песик буквально не отходил от Джедая — либо лежал рядом с ним, либо сидел, привалившись к нему боком. Вид у него при этом был донельзя довольный.

«Дурак дурака видит издалека, — прокомментировала про себя Лесли. — Похоже, этот балбес выбрал себе подходящего хозяина!»

Сам Джедай не обращал на пса ни малейшего внимания.

Как-то Лесли увидела, что он обнимает прижавшегося к нему пса, удивилась: неужто в самом деле? — но вскоре заметила, как Дураш отбежал к реке попить и, вернувшись, ловко ввинтился Джедаю под мышку так, что рука «хозяина» снова оказалась у него на спине.

Утром пятого дня Лесли положила в корзину три последние рыбины, накрыла ее крышкой и сказала самой себе:

— Ну, вот и все…

Через реку взад-вперед ей пришлось перейти несколько раз, каждый раз перенося по два-три мешка. Последним рейсом она перевела на другой берег Джедая; заставила его сесть и обула — обмотав ноги полосками ткани, натянула поверх них сандалии и плотно затянула на щиколотках завязки.

Сложила мешки на волокушу, застегнула лямки. Слегка поддернула поводок:

— Ну что, пойдем?

Чем дальше они уходили от долины Симаррона, тем чаще на пути встречались каменистые проплешины. Трава стала суше и жестче, кое-где попадались сизоватые заросли солянок. Их приходилось обходить — колючки могли поранить лапы собакам.

Погода тоже изменилась — с затянутого серыми тучами неба почти все время лил мелкий дождик; конечно, это значило, что можно двигаться прямо, не петляя от одного источника к другому, но идти под брызжущими в лицо каплями было не слишком приятно.