Фанфан и Дюбарри - Рошфор Бенджамин - Страница 56

— Смотри-ка, — сказал блондин, показывая на штаны Тюльпана. — Еще один французский герой!

У него был марсельский выговор.

— Ты что, её сторожишь? — спросил он с гадкой ухмылкой и с какой-то опасной уверенностью в себе, словно не замечая наведенного на него ружья. Фанфан вздрогнул: этот тип что-то задумал! Они вооружены? Да! Правда, ружья лежали метрах в трех от них на траве. Тут вмешался второй солдат. Он был чистокровный парижанин — говорил так, словно у него чирей на языке:

— Эй, не делай глупостей из-за этой цыганки!

И вдруг словно гром среди ясного неба — парижанин выхватил из-под куртки длинный кавалерийский пистолет и выстрелил!

Летиция вскрикнула от ужаса и зарыдала, Тюльпан вдруг ощутил боль, ужасную боль в левом плече! Кровь потекла по всей руке. Он отчаянно закричал:

— Летиция, беги! К лодке!

Потом услышал, как Летиция помчалась сквозь кусты, схватил ружье за ствол и одним ударом раздробил голый череп стрелка, который уже прыгнул к нему с ножом, чтобы добить. Но в следующий момент Фанфан ощутил удар головы марсельца по своему желудку, и удар этот переломил его пополам, ну а удар в шею окончательно свалил на землю. Потом Фанфан почувствовал, как марселец пинком башмака переворачивает его навзничь и увидел над собой его белобрысую голову с оскаленными зубами.

— Адью, Тюльпан! И распрощайся со своими яйцами. Я их тебе отрежу! Но сделаю это на глазах твоей цыганки! Люблю я такие штуки! Пойду займусь ей, — она наверняка не может грести так быстро, как я умею плавать, понял, говнюк! Ведь я — лучший пловец Старой гавани в Марселе!

Проехавшись острием ножа по фанфановой шее, марселец расхохотался, отвернулся и помчался к пляжу, чудовищно ругаясь на ходу.

Тюльпан оперся здоровой рукой о ствол ближайшего дерева, и кое-как сумел встать. Парижанин, валявшийся у его ног, давно уже отдал Богу душу. В глазах у Фанфана все плыло. Подняв раненную руку, словно пытаясь остановить кровотечение, он спотыкаясь побрел в сторону пляжа, дрожа от ужаса при мысли о том, что марселец и вправду мог оказаться отличным пловцом.

На пляже он прежде всего заметил лодку — та была на месте! Потом увидел марсельца, возвращавшегося назад вне себя от ярости. Схватив Фанфана за волосы, вывернул голову ему так грубо, что Фанфан подумал — шея переломится. Фанфан рухнул назад, а марселец заорал:

— Где она! Где! — и при этом пинал его раз за разом. — Если не скажешь, куда она спряталась, я тебя прикончу!

— Пошел ты к черту, — ответил Тюльпан. — Откуда мне знать? На Корсике места много, а?

Тот замолчал. Глаза Тюльпана заволокла багровая пелена, но он заметил, что марселец что-то замышляет, и только больше испугался.

— А-а, я придумал кое-что получше! — с кривой улыбкой сообщил ему марселец, похваляясь осенившей его идеей. — Ты сам её позовешь! Она где-то неподалеку и услышит!

— Ну и что дальше?

— Я спрячусь, а ты её позовешь — мол, опасность миновала, поскольку ты меня перехитрил, понял?

— Вот еще! Пошел ты!

И тут Фанфан получил такую оплеуху, что искры из глаз посыпались, в ушах зазвенело. Потом из носа потекла кровь.

— Летиция! — орал марселец. — Летиция, кошечка, вернись! Если ты через пять минут не вернешься, я твоему засранцу глотку перережу! — И, сложив руки раструбом, он стал орать это во все стороны.

Тюльпан вскочил так быстро, как смог, и пнул мерзавца в зад, но тот обернулся и ударил его в горло, так что Тюльпан, задохнувшись, снова рухнул наземь. Да, мерзавец умел драться!

— Вернись… а то я ему глотку перережу, — словно в страшном сне Тюльпан слышал его крик, и тут к нему вернулась ясность мысли и в ужасе он понял: "- Она вернется, но меня это не спасет, а этот негодяй её сначала изнасилует, потом убьет!"

И тут он увидел Летицию: та медленно выходила из лесу, правой рукой придерживая на груди разорванное платье.

— Хорошая девочка! — взревел от радости марселец, тоже заметивший Летицию. — Иди сюда, красавица, позабавимся!

— Беги! — кричал Фанфан. — Господи, ты что, не понимаешь!..

— Заткнись! — взбешенный негодяй грубо вдавил ногой его голову в песок.

Летиция боязливо приближалась, и не взирая на загар, было видно, как она бледна и вся тряслась от страха.

— Теперь я покажу твоему сопляку, как это делается! — развеселился марселец и уже начал вновь снимать штаны, на этот раз собираясь успешно завершить дело — но именно поэтому и не успел перехватить нож, который прятала Летиция под платьем и которым проткнула ему горло так быстро, что нож так и остался там торчать.

Марселец рухнул на колени. Зрелище было ужасающим: из его незагорелой шеи ударил кровавый водопад, в горле раздалось бульканье, глаза закатились. Потом он вдруг дугой согнулся вперед, — и умер в позе молящегося араба.

Тюльпан вырвал нож у него из шеи.

— Он нам ещё понадобится рыбу чистить! — сказал он, пытаясь пошутить. Здоровой рукой обнял Летицию за плечи и посильней прижал к себе. Та все ещё дрожала и не открывала глаз.

— Ты храбрая как настоящий мужчина, любовь моя! — сказал он тихо, впервые назвав её так.

— Я тебя так, так люблю! — вздохнула она, и тоже в первый раз сказала о любви.

Любовь! Теперь они оба знали, что любить будут вечно! Обязаны друг другу спасением, обязаны друг другу жизнью, и впредь всегда жизнь одного будет залогом жизни другого!

Последняя звезда на ночном небе уже начала бледнеть, когда Фанфану стало совсем плохо. Летиция видела, что Фанфан умирает! Лежа в шалаше под одеялом, он бредил, жадно хватая воздух. Летиция то и дело склонялась к его лицу, проверяя, дышит ли он. Тихонько окликала его по имени, но он не отвечал.

Пистолетная пуля порвала мышцы плеча и застряла глубоко в ране. Извлечь её Летиция не сумела и довольствовалась тем, что на рану наложила Фанфану повязку из заботливо подобранных трав и листьев, как учили её дома, и её перевязала остатками убогого своего платья, понимая при этом, что если все так оставить, рана быстро начнет воспаляться и начнется гангрена.

На рассвете она решилась. К Фанфану на время вернулось сознание.

— Мне уже лучше, — слабо улыбнулся он, когда она умывала его и дала напиться.

— Если ты обопрешься на меня, сможешь дойти до лодки? Я пыталась дотащить тебя, но сил не хватило.

— Поплывем ловить рыбу?

— Нет, поплывем в Аяччо!

— Аяччо? Как мы там нализались! — пробурчал он. — А зачем?

— Там найдем врача! Тебе нужен врач, нужна помощь! — под решительностью она пыталась скрыть свое отчаяние. — Я сама ничем помочь не могу! — сердилась она, страдающе заломив руки.

Столь серьезный тон его удивил.

— Что, мои дела так плохи?

— Нет не думаю, но ты потерял много крови и пуля осталась в ране! И у тебя жар!

— Ладно, я согласен на Аяччо! — покорно как ребенок согласился он, чуть живой от слабости.

Только позже, кое-как забравшись в лодку и устроившись на дне, глотнув свежего морского воздуха, он пришел ненадолго в себя и спросил:

— А это далеко?

— Часов четыре-пять, если я смогу грести без отдыха!

— Грести буду я, — заявил он и снова потерял сознание.

Только часов в восемь утра открыл глаза вновь. Где он, что с ним? Ничего не видел, целиком накрыт одеялом, и почувствовал, что дно под ним качается.

— Э! О! — он поднял голову. Увидел Летицию, которая гребла, все ещё гребла, бледная от усталости, пот с неё так и лил. — Ты зачем меня спрятала под одеяло?

— На побережье французские посты, а мы плывем всего в полумиле от берега! Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. Кажется, я вообще ничего не чувствую. Скоро будем там?

Когда он проснулся снова, было темно. Он ужасно страдал. Рана его Летиция предпочла об этом не говорить — почернела так, что на неё страшно было смотреть, и рука отекла до самого запястья.

Лодка лежала меж двух скал в какой-то маленькой бухточке, в неё бил прибой. Летиция, вне себя от страха, изо всех сил старалась не расплакаться. Не знала, что делать — то ли поскорее выйти на берег — в Аяччо, полном военных, это означало бы выдать французам дезертира — или подождать до глубокой ночи — но ведь каждый уходящий час приближал смерть Фанфана!