Гость из бездны (Рисунки А. Говорковского) - Мартынов Георгий Сергеевич - Страница 37

Эра была одета не в обычный костюм. Плотный кожаный комбинезон ловко сидел на ней. В руках она держала шлем, очевидно, только что снятый с головы. Золотистые волосы свободно падали ей на плечи. Мунций говорил правду: Эре никак нельзя было дать больше тридцати лет.

Шлем привлёк к себе внимание Волгина. Было ясно, что надетый на голову, он закрывал её целиком. Перед глазами помещалась прозрачная пластинка.

Астрономия всегда была для Волгина далёкой и отвлечённой наукой. Но всё же он кое-что знал. Он читал или слышал, что атмосфера Марса считалась астрономами его времени негодной для свободного дыхания. Они были правы. И было ясно, что люди, покорив планету, не изменили состава её атмосферы. Она осталась той же, и находиться вне базы можно было только в специальном шлеме, очевидно, снабжённом кислородным прибором.

Он вспомнил слова Люция о том, что на Венере нет больше сплошных облаков, которые скрывали планету от земных взоров. Значило ли это, что на Венере произведены работы большего масштаба, чем на Марсе?…

Раздавшийся в комнате незнакомый голос отвлёк Волгина от его мыслей. Говорила Эра:

— Я рада, дорогой Дмитрий, что вы вступили в нашу семью. Спасибо, что вызвали меня и дали мне возможность увидеть вас. Надеюсь в скором времени вернуться на Землю и тогда обниму вас, как сына. Думаю, что вернусь вместе с отцом.

«Мунцием», — понял Волгин.

— Мэри сказала, что вы решили войти в мир. Это хорошо. Советую вам немного попутешествовать и ознакомиться с жизнью людей. Уверена, что вам понравится у нас. Возьмите с собой Мэри. А теперь попрошу вас уступить ей место. Я хочу взглянуть на неё.

5

Если взять неграмотного человека, никогда ничему не учившегося, прожившего всю жизнь в самом глухом уголке земного шара, вдали от цивилизации, и показать ему телевизор двадцатого века в действии, то людям, находящимся возле такого человека, очень трудно будет объяснить ему, почему из деревянного ящика он слышит речь и музыку, а на плоском стекле видит движение и жизнь. Попытка рассказать о радиоволнах, передающих и приёмных антеннах, о телецентрах с их студиями и генераторами только ещё более запутают такого человека. Чтобы подойти к пониманию телетехники, ему придётся познакомиться прежде всего с азбукой, а позднее с длинным рядом учебных дисциплин: с электротехникой, оптикой, электроникой, понять смысл и значение вакуума, основы фотографии и радиотехники. Ему придётся начать с элементарной физики, и только много времени спустя, после трудной и напряжённой работы, принцип действия динамика и кинескопа станет постепенно проясняться для него. Но и тогда он будет обладать всего лишь поверхностными, общими познаниями.

И так будет происходить всякий раз при встрече с тем, что неизвестно человеку в новом ему мире цивилизации.

В обычных условиях дети сравнительно легко овладевают основами науки на том уровне, которого наука достигла ко дню их рождения. Их мозг по своему качеству как бы подготовлен к восприятию современных знаний.

По мере того, как человечество движется вперёд по пути прогресса, мозг изменяется и совершенствуется. Это изменение происходит постепенно и незаметно, но непрерывно. Родители передают детям свои физические качества, в том числе и качества мозга. Поэтому новому поколению не столь уж много времени надо затратить, чтобы достигнуть уровня знаний предыдущего поколения. Преемственность знаний идёт естественно и безостановочно. Кривая эволюции плавно поднимается вверх.

Но произошло бы совсем иное, если бы между поколениями образовался разрыв во времени.

В нормальных условиях такой разрыв произойти не может. Но для Дмитрия Волгина это произошло именно так. Он «родился» в тридцать девятом веке с мозгом человека двадцатого века, способным понять и легко усвоить всё то, к чему пришло человечество за века, предшествующие двадцатому. Но вся сумма знаний, накопленная за века последующие, оказалась для него закрытой книгой. Он пытался приступить к чтению этой книги, с большим трудом разобрался в её первых страницах и… остановился в бессилии. Его мозг не был подготовлен от рождения к восприятию этих знаний. Степень умственного развития не соответствовала ступени, на которой находилась наука.

Между днём его «первой смерти» и днём, когда он вторично вошёл в жизнь, миновало девятнадцать веков. Длинный ряд поколений прошёл по Земле за эти столетия.

И какие столетия!

В период младенчества человеческого общества, когда условия жизни не менялись или менялись медленно, несколько веков не имели значения. Даже в средние века христианской эры, в так называемом средневековье, разница в качестве мозга человека восьмого века и человека шестнадцатого века оставалась незначительной.

Но когда люди миновали первую, наиболее трудную полосу познания природы, когда расширился фронт наступления на тайны, когда человечество вплотную подошло к ступеням бесконечной и крутой лестницы науки и стало подниматься по ней сперва медленно, а затем всё быстрей и уверенней — положение в корне изменилось.

Новые широкие горизонты раскрылись перед людьми, и с каждой ступенью, с каждым шагом становились шире и необъятней. Старое оружие уже не годилось, нужно было новое.

Этим оружием был мозг. И мозг приспособился к темпу движения, перешёл на другую, высшую кривую развития. Из плавной и пологой, какой она была раньше, эта кривая становилась всё более заметно крутой. С каждым веком умственное развитие дедов и внуков менялось. Между ними явственнее проступало качественное различие.

Если бы Волгин имел сына и его род не прекратился бы за это время, он мог бы встретиться со своим отдалённым потомком, и, несмотря на прямое кровное родство, разница между ними в весе и качестве мозга оказалась бы огромной. Разрыв во времени выступил бы тогда с полной очевидностью.

Волгин понимал это (или думал, что понимает) и не требовал объяснений, которых никто не мог дать. Он считал, что дело во времени. Он будет учиться с самого начала и постепенно всё поймёт.

Приступать к занятиям сейчас не было времени. Его ждали совсем другие «уроки» — надо было изучить жизнь современного общества. И эта наука казалась ему более важной и более нужной.

Было удивительно, что Мунций, несмотря на весь свой богатый жизненный опыт, до сих пор не понял, что современная наука не доступна Волгину, и искренне уверял его, что дело во времени и в нём самом. Но для Люция и Ио всё стало давно ясным. И они с тревогой думали о том времени, когда Волгин поймёт своё положение, осознает, что обречён навсегда остаться в стороне, ограничиться ролью пассивного наблюдателя.

Им самим такое положение было бы непереносимо. Как отнесётся к нему Волгин? Не станет ли это большей трагедией, чем та, которой они опасались перед оживлением Волгина? Не здесь ли таилась опасность одиночества, о которой так настойчиво предупреждал их Мунций?

И уже сейчас они обдумывали, чем занять Волгина после его возвращения из поездки по Земле, куда и как направить его внимание, чтобы отвлечь от мысли вернуться к книгам. Хотя бы на несколько лет — дальше будет легче.

В глубине души они лелеяли надежду, что Волгин так и останется в неведении.

Но они ошибались.

Волгин часто думал о своём будущем. От Люция он знал, что проживёт очень долго. Не так долго, как жили сейчас другие люди, но всё же значительно дольше, чем он мог бы прожить в первой жизни. И вопрос — чем заполнить эту жизнь, беспокоил его постоянно. Он всегда был человеком любознательным и деятельным и был уверен в том, что эти свойства его характера проявятся полной мере, когда он освоится и привыкнет ко всему, что его окружало.

Но что он будет делать тогда?

Профессии юриста более не существовало, надо было приобретать новую. А для этого был один путь — учиться, и Волгин твёрдо решил приступить к учению как можно скорее, как только вернётся домой из кругосветного путешествия.

Он хотел посвятить себя творческому труду, ещё не представляя себе с полной ясностью глубину пропасти, которую намеревался преодолеть. Ему ещё казалось, что разница между его прежним веком и нынешним только количественная — люди теперь больше знают и больше умеют. Изменений качественных он не принимал во внимание.