Человек с горящим сердцем - Синенко Владимир Иванович - Страница 28

Полицейские, взглянув на Федора, брезгливо толкнули его.

— Пошел вон, мразь!

...Вот и Сабурка. Даша провела Федора и Мечникову служебным ходом на второй этаж больницы в комнатушку с окном в густой парк. Недурно! Отсюда и спрыгнуть можно.

— Но как же вы, Даша? Ведь стесню вас?

— Да ничуточки! Я и товарищ Шура заночуем в ординаторской. Наш доктор Тутышкин — социал-демократ и в курсе дел. Отдыхайте!

Больничная кровать, стол, две табуретки и буфетик. На нем кулич и горка крашеных яиц. В углу икона с лампадой.

— Верующая, Даша?

— Требуют с нас. Служба... А кулич и яйца еще на пасху принесли родные одной больной. Пришлось взять, чтобы не обидеть.

Федор разулся и лег в кровать. Блаженство!

Но сон пришел не сразу. Сквозь меркнущее сознание слышал какой-то шум, топот ног. Кто-то истерически кричал: «Именем короля вы арестованы! На плаху еретика, на плаху...»

Проснулся от яркого солнца, светившего прямо в лицо. Вставать не хотелось. Ну что ж, сегодня воскресенье, заводы не работают. Можно отдохнуть за многие месяцы.

Вдруг увидел накрытый стол. Федор проглотил слюну. Последние недели жил впроголодь.

Не вставая, принялся за еду. Запил все квасом. Напоследок потянулся за куличом и крашеными яйцами.

Насытившись, откинулся на подушку и снова уснул.

Девушек давно тревожила тишина в комнате. Утром Даша принесла одежду Артема, доставленную Васильевым из Народного дома. Но Артем даже не шевельнулся. Может ли человек столько спать?

— Обыкновенный человек — нет, а он может, — оказала Шура.

Баалова снова приоткрыла дверь в комнатушку, окутанную сумерками. Федор спал. Но еда со стола исчезла. Неужели сюда проник какой-то шкодливый больной, а потом задал пир для всех сумасшедших в отделении? Чем же теперь кормить Артема?

Шура насмешливо глянула на расстроенную фельдшерицу:

— Должно быть, сам наелся впрок — такое с ним бывает.

Кое-как растолкали Федора. Он сконфуженно оправдывался:

— Виноват, дорогие девушки... Не заметил, как один справился. Ну, да кто в гости идет — брюхо в семь овчин сошьет. А что, Даша, кулич и писанки святили в церкви? — осведомился он шутливо.

— Должно быть, святили... А что?

— Значит, жив буду, не помру!

«СЛЕЗАЙТЕ, ВАШЕ БЛАГОРОДИЕ!»

Мина Стоклицкая сконфуженно призналась Федору:

— Привязался ко мне один человек... Сперва лишь здоровался, а теперь заходить стал. То палец ему перевяжи, то дай адрес прачки, однажды на обед напросился... Сережку конфетами задабривает. А ведь у меня явка!

— Что за человек? — встревожился Сергеев.

— Офицер, из кавказцев. Грудь в газырях[2], на поясе кинжал.

— Да откуда он взялся?

— Живет этажом ниже, дверь налево.

«Этажом ниже»... Сергеев вспомнил ночь, когда он покидал дом Стоклицкой после приезда из Женевы дяди Тома. Значит, не зря тогда в окне бельэтажа колыхнулась занавеска и за ней мелькнула чья-то физиономия. Значит, тогда не померещилось! Досадно...

— Брюнет с усиками, узкое лицо?

— Да. Как-то вышла я с докторским саквояжиком, а он подскочил: «Позвольте, мадам! Вам извозчика? Сочту за честь...» Знал бы он, что было в саквояже! — расхохоталась Стоклицкая.

Но Федору не до смеха. Охранка подбирает ключи к явке, ко всей организации. У Мины склад реактивов Химика, который готовит взрывчатку, хранится нелегальная литература.

Скрытое волнение Федора передалось и Мине:

— Думаешь, подселили шпика? Не похоже...

— Будем надеяться. А пока отвадим этого кавалера.

К лету обстановка в стране накалилась. Сдача японцам Порт- Артура, гибель в Цусимском проливе русского флота вели самодержавие к военному краху. Нелепая война вскрыла язвы и гнилость всего строя. Народ уже подписал ему свой приговор, а революция готова была привести его в исполнение.

Жандармы и полиция яростно преследовали подпольщиков. За неделю в городе арестовали человек триста. Искали оружие, тайные типографии.

Сергееву удавалось ускользать от жандармов. Они прозвали его «шапкой-невидимкой».

Но ведь дело не только в Федоре — надо обезопасить всю организацию. Один в поле не воин! Давно известно.

— Вот что, хлопцы, — сказал он дружинникам Саше Васильеву и Петру Спесивцеву, — прощупайте-ка одного типа, который живет в доме Стоклицкой.

Петр Спесивцев, худощавый парень, ловко выследил душку-офицера. Оказывается, тот захаживает в жандармское управление, прямо к ротмистру Аплечееву. Повезло и Саше Васильеву — ему удалось заполучить записную книжку кавказца со списком посетителей Стоклицкой. Но большинство их было зашифровано полицейскими кличками, и лишь по приметам можно было узнать некоторых товарищей. Федор предложил этим товарищам временно покинуть Харьков, а записную книжку подбросили ее хозяину.

Однажды, когда шпик ушел из дому, Саша Васильев занял позицию у подъезда, Мина — на своей площадке, а Петр Спесивцев стал «чинить» замок в дверях квартиры агента. Проникнув в комнату, Петр, кроме «кобылы» — большого полицейского смит-вессона, ничего не обнаружил. Чисто работает, негодяй! Вынув из револьвера патроны, Спесивцев сунул его обратно под подушку и открыл шпингалеты окна. Залезть ночью и прикончить продажную шкуру!

Но Федор не одобрил плана дружинников. Ухлопать филера в квартире — значит навлечь подозрение охранки и провалить явку.

Итак, мнимый офицер по ночам влезает на старый дуб во дворе и наблюдает за окнами Стоклицкой? — спросил он.

— Надеется, что докторша однажды не задернет шторы.

— Отлично, — сказал Сергеев. — Тогда сделаем так.:.

В глухую ночь парни застали шпика на наблюдательном пункте. Петр подошел к дереву и лениво произнес:

— Слезайте, ваше благородие! Убедительно просим.

Шпик молчал в густой листве, но когда Васильев запустил в него кирпичом, тот крикнул без кавказского акцента:

— Прекратите! Вот позову околоточного...

— Пока он явится, разотрем тебя в табак. Лучше снизойди. Есть сурьезный разговор, — сказал Саша Васильев.

Послышалось щелканье курка.

— Стараешься, кунак? — усмехнулся Спесивцев. — Порох отсырел... Слезай — подсушим! — И обратился к другу:—Давай пилу! В какую сторону будем валить дерево?

Шпик неуклюже сполз по стволу. На нем кубанка, мягкие сапоги, черкеска подпоясана узким ремешком с серебряным набором.

— Что вам надо, господа?— спросил он, дрожа от страха.

— Зачем в окна к моей сестре заглядываешь, пакостник?

Шпик даже обрадовался:

— Господа, я со всем уважением к мадам Стоклицкой! А дерево... Обожаю гимнастику: полезно для здоровья...

— Я тебе сейчас прибавлю здоровья! — зарычал Сашка. — Чтоб не позорил мою замужнюю сестру!

— И мою золовку, — мрачно добавил Спесивцев. — Закон гор!

Филер потерянно молчал.

— Знаешь что, — предложил Васильев, — их благородие без ума от гимнастики. Дадим ему по правилам английского бокса?

Посыпались удары. «Кавказец» заорал, но это ему не помогло.

Вдруг филер вывернулся и дал стрекача к черному ходу. Но двери были предусмотрительно заперты. Он метнулся к воротам. И те на запоре. Плюхнувшись ничком на булыжник, шпик сунул голову в тесный собачий лаз. Извиваясь, обламывая ногти и обдирая спину, он уже наполовину протиснулся на улицу, как его крепко схватили за ноги и стали сечь оставшуюся во дворе часть тела.

Наконец филер вырвался и кинулся наутек вниз по Сумской.

Выслушав дружинников, Федор Сергеев раздумчиво, произнес:

— Неплохо, но... Даже если шпик покинет дом, охранка рано или поздно прицепит Стоклицкой нового соглядатая. Поищем ей более надежную квартиру.

Через месяц Мина со своим Сережкой переехали на «дачу» в Липовую рощу — живописный пригород Харькова. Здесь жили родители учительницы и подпольщицы Ефросиньи Васильевны Ивашкевич. Чернявая, тоненькая и невысокая; муж ее, железнодорожник, вечно пребывал в разъездах.