Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II — Николай II - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 94

Именно тогда зарождается в Александре крайне критическое отношение к системе действующей в России власти, ко двору, к светской жизни, которое он не раз впоследствии демонстрировал. Уже в 1796 г. он писал Лагарпу: «Я же, хотя и военный, жажду лишь мира и спокойствия и охотно уступлю свое звание за ферму подле Вашей или, по крайней мере, в окрестности. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил». В том же году следует грустное и в известной степени разоблачающее письмо В. П. Кочубею, бывшему в то время за границей. «Мое положение меня вовсе не удовлетворяет. Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих, в моих глазах, медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями… Я сожалею, что не рожден для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или иным способом…

…В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно и одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно. Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно честным человеком, получая свое счастье в обществе друзей и в изучении природы».

«Спокойную совесть, — продолжал Александр, — ставлю первым для себя законом». Относительно отношений с отцом он проявил определенную твердость и заявлял окружающим: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости».

В таких сложных жизненных, психологических условиях проходили детство и юность Александра.

Заметим, что его взгляды и тревоги разделяла с ним юная супруга Елизавета Алексеевна. Луиза, принцесса Баденская, прибыла в Петербург в октябре 1792 г. и понравилась юному великому князю. Через год она стала его женой. В то время ей было 14 лет, а Александру — 16. Столь ранний брак, конечно, не мог не повлиять на отношения супругов.

Вначале это не ощущалось. Скромная, обаятельная, умная Елизавета увлеклась либеральными взглядами Александра, поддерживала его умонастроения, как это видно и из его писем.

Уже позднее личная близость супругов была нарушена, и Александр поплыл по волнам амурных удовольствий. Однако их душевная близость сохранялась, что подтверждалось неоднократно, особенно в критические для Александра дни. Была Елизавета Алексеевна рядом с мужем и в последние дни его жизни в Таганроге, в ноябре 1825 года.

Некоторые считают, что мотивы ухода от власти и даже будущего отречения были связаны со страхом перед отцом. Возможно, в 1793-1794 гг. так это и было. Но этим же объясняют знакомый лейтмотив в позднейших письмах Александра Лагарпу, Кочубею, считая, что переписка Александра перлюстрировалась для Павла. Но ведь Екатерина умерла осенью 1796 г., а письма эти относятся к началу года (позднейшее письмо Лагарпу было тайно переслано за границу), когда ее партия еще была у власти. Ни о какой перлюстрации писем внука в пользу ненавистного сына не могло быть и речи. Значит, причину этих первых колебаний Александра в отношении престола, а попросту в отношении того, чтобы взвалить на себя всю полноту власти в прогнившей империи (а именно так он оценивал положение дел в стране), надо искать в другом, а именно в его общих настроениях, в миросозерцании. Надо учитывать и тот факт, что сразу же после смерти Екатерины и восшествия на престол Павла I Александр попросил Чарторыйского составить проект манифеста о собственном вступлении на престол, в котором бы говорилось о даровании стране гражданских свобод и об отречении от трона.

Как видим, уже в это время мечта осчастливить страну, а затем покинуть престол зародилась в голове Александра.

В этом калейдоскопе отмеченных выше и замеченных историками влияний, отношений, противоречий, дружбы, любви, ненависти и формировался характер Александра.

Любознательный читатель может отыскать весьма многочисленные пространные и весьма противоречивые оценки этого характера. Уже сам этот факт показывает, что натура «загадочного сфинкса», как называли Александра, являла собой нечто удивительное и неповторимое. Я не буду перечислять все эти оценки, отмечу лишь их некоторую односторонность, продиктованную опять же скорее идеологическими, нежели научными мотивами.

Все, кто писал об Александре, о свойствах его натуры, наклонностях, чертах, выработанных жизнью, отмечали его хорошие человеческие задатки, мягкость, скромность, любознательность, большую впечатлительность и восприимчивость, изящество мысли, достаточный ум, большое личное обаяние; слова «un vrai charmant» («сущий прельститель». — фр.), сказанные о нем М. М. Сперанским, как нельзя лучше передают его способность привлекать сердца людей, особенно представительниц слабого пола. Отмечалось его христианское терпение, набожность и даже мистицизм в конце жизни. М. И. Богданович, отзывавшийся о нем восторженно, как и должно быть свойственно официальному историографу александровского времени, писал, что император соединял в себе «христианское смирение и величавость, беспечность и кипучую деятельность, доброту и упорство мнений насчет людей, подвергавшихся его неудовольствию».

Н. Н. Фирсов, напротив, разобрав наследственные влияния на Александра, взял из них лишь негативные черты (впечатлительность и противоречивость деда и отца, хитрость и приспособляемость Екатерины, холодный эгоизм и рассудочность матери), но отметил тем не менее, что душевный облик Александра находился в состоянии равновесия, хотя и весьма неустойчивого. А. Е. Пресняков подчеркивал вслед за Пирлингом его эклектизм, прекрасное самочувствие в условиях смешения принципов и способности не следовать ни одному из них до конца.