Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II — Николай II - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 218

Судя по их переписке, дружба была далеко не идиллическая. Царь упрекал Мещерского в нахальстве, навязчивости, попрошайничестве. Но, как ни парадоксально, эти черты по-своему привлекали императора, придавая его отношениям с князем иллюзию простоты и равенства, которых так не хватало в общении с другими. Мещерский по своей недалекости временами терял дистанции, соблюдавшуюся императором контактах со всеми подданными. Но фамильярность и бесцеремонность Владимира Петровича позволяли царю несколько передохнуть от всеобщей лести и угодничества: и то и другое оказывалось по-своему нужным.

В последние годы правления Александра III среди приближенных к нему замаячила фигура начальника царской охраны генерала П. А. Черевина. Царь любил с ним рыбачить, охотиться, играть в карты, а также и выпить. Последним, впрочем, вопреки воспоминаниям Черевина, Александр Александрович не злоупотреблял. Среди приближенных Александра III трудно разглядеть настоящих друзей: были соратники, на которых он опирался, и приятели, с которыми любил коротать досуг. Среди соратников еще современники выделяли Д. А. Толстого, М. Н. Каткова и К. П. Победоносцева. Имя Победоносцева, по сути, стало метафорой: эпоха Александра III часто определяется и как эпоха Победоносцева. Его идеи наложили отпечаток на имперскую политику, люди, им выдвинутые, им рекомендованные, занимали ключевые посты на государственной службе.

Могущество Победоносцева, основанное на его близости к императору, сделало его неким центром притяжения всех жаждущих устроить свои дела, и тех, кто стремился повлиять на «ход идеи и ход вещей» в империи. Через него пытались продвинуть тот или иной вопрос в Государственном совете или Комитете министров — голос Победоносцева значил много. С его помощью решались проблемы продвижения по службе, повышения в чинах, получения титулов, награждения и назначения окладов.

Константин Петрович брался решать подобные дела не только по свой отзывчивости и доброте. Он хотел и себе и другим подтвердить свою способность воздействовать на события, на сильных мира сего, от которых уже себя не отделял! Но обретенное в первые годы царствования влияние на Александра III он использовал нерационально. Он обращается к нему не только по важным государственным вопросам, но и по мелким, частным, решать которые было вовсе не царское дело. Вот, например, он пишет (нечто вроде доноса) о вредоносности журнала «Русская мысль», сообщает о беспорядках в Московском Кремле, негодует по поводу неправильного распределения помещений в здании морского министерства. Можно себе представить, как утомляли царя подобные письма, как досаждали ему. Всеохватывавшая опека Победоносцева не просто тяготила — Александр III, не без помощи Марии Федоровны, все более понимал, что она вредит ему в глазах окружающих. К тому же рассуждения Константина Петровича о положении дел в империи все меньше нравились царю. Резко-критическое, постоянно мрачное их восприятие, относившееся уже не к прошлому царствованию, а к нынешнему, раздражало Александра III. Отношения его с Победоносцевым с середины 1880-х гг. становятся все холоднее, они редко общаются, переписка их явно оскудевает.

Но, отдалив от себя обер-прокурора Синода, царь не прервал сотрудничества с ним, которое просто стало не столь интенсивным, как в первые годы царствования. Победоносцеву доверил он преподавание наследнику. Утратив всемогущество, Константин Петрович не потерял своего влияния при дворе. Огромные его связи в высших сферах, колоссальная осведомленность о том, что там происходит, делали его фигуру весьма значительной. И сам император, укротив энергию своего советника, продолжал с ним считаться.

Победоносцев оставался одним из главных и надежных единомышленников Александра III, но настоящей близости между ними не было и в ту пору, когда царь шага не ног ступить без своего «тайного советника». Слишком разными людьми они были по мироощущению. Для главы Церкви земная жизнь не представляла самоценности, являясь некоей ступенью к переходу в иной мир. Кроме горя и печали, в ней не могло быть ничего постоянного. И только как воздаяние за земные страдания в царстве Божьем могли явиться и радость и утешение.

Александр III любил и ценил радости земные и знал в них толк. Он получал их и от удачного решения государственных задач, и от своей семейной жизни, в которой был счастлив Семейная жизнь Александра Александровича, исполненная мира, любви и согласия, выгодно выделяла его среди монархов, давая современникам надежду на то, что в царе будут проявляться «человеческие» чувства. Его державные родители жили каждый своей отдельной жизнью, у них же с Марией Федоровной она была в основном единой и общей. Мария Федоровна сопровождала супруга не только на балах и раутах, празднествах и парадах. Она была его спутницей в далеких и утомительных поездках по святым местам, участницей охоты — в том числе и медвежьей. Вместе с ним посещала солдатские казармы и богадельни. Судя по дневнику Александра III, только в январе 1891 г., к примеру, они вместе посетили Пажеский корпус, Смольный институт, Николаевский институт, Александровское училище, Педагогические курсы, Конногвардейский корпус, Александровскую барачную больницу, Дом для престарелых, Вдовий дом. В том же 1891 г. в разгар холерной эпидемии Мария Федоровна вместе с мужем входила в холерный барак — утешить, ободрить безнадежных больных.

По просьбе императрицы А. А. Половцев составлял для нее специальные «мемории» об очередных заседаниях Государственного совета. Она интересовалась прохождением здесь тех или иных вопросов, ходом дискуссии, голосованием. Мария Федоровна вовсе не пыталась играть роль Эгерии при державном супруге, да Александр III с его патриархальными понятиями о семье вряд ли бы это и потерпел. Она хотела жить с мужем одними заботами и тревогами.

Эти заботы и тревоги составляли часть ее мира, заполненного любовью к семье, к детям, к радостям жизни. К последним Минни (так звал ее Александр Александрович) относила танцы, наряды, легкий флирт, наслаждение музыкой и живописью и многое другое. Обожала балы, особенно костюмированные, где появлялась обычно в русском костюме XVI — XVIII вв. Неутомимая в танцах, она, по свидетельству А. А. Половцева, бывало, по 4-5 часов «не сходила с паркета».