Исторические портреты. 1613 — 1762. Михаил Федорович — Петр III - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 187

Французский дипломат вошел в близкие сношения с Елизаветой Петровной и Лестоком и выделил заговорщикам две тысячи червонцев. Сумма была незначительна, но все же несколько облегчила финансовые трудности Елизаветы, которая для денежных подарков гвардейцам даже удержала жалованье своим придворным. Союзником Шетарди в деле подготовки переворота в пользу Елизаветы стал шведский посланник Э.М. Нолькен. Шетарди убеждал шведов начать войну против России и возвести Елизавету на престол с помощью шведского оружия. В благодарность за помощь Швеция рассчитывала получить от своей ставленницы прибалтийские территории, перешедшие к России по Ништадтскому миру 1721 года.

В тайных переговорах с иностранными дипломатами Елизавета проявила себя тонким политиком. Она с благодарностью соглашалась принять помощь Швеции, но не давала со своей стороны никаких твердых обязательств. Попытки Нолькена и Шетарди получить подписанный ею документ с гарантией территориальных уступок не увенчались успехом. П.И. Панин отмечал впоследствии, что «Елисавета не согласилась дать письменного обещания, отзываясь, что крайне опасно излагать на бумаге столь важную тайну, и настояла, дабы во всем положились на слово ее. Последствия показали, что Елизавета Петровна перехитрила лукавого француза и ослепила шведов".

В июле 1741 года Швеция объявила России войну, указав в качестве одной из ее причин «устранение царевны Елизаветы и герцога Голштинского от русского престола и власть, которую иностранцы захватили над русской нацией». Разумеется, защита «русских интересов» явилась лишь поводом для агрессии: шведы вынашивали идею военного реванша еще с 1727 года. В авантюристические планы шведской правящей верхушки входило отторжение Петербурга и даже завоевание северных земель России вплоть до Архангельска. Однако военные действия складывались для шведов крайне неудачно, и им приходилось рассчитывать лишь на ослабление России в результате внутренней смуты в момент елизаветинского переворота.

Тем временем гвардия уже настроилась на решительные действия. В июне 1741 года несколько гвардейцев встретили Елизавету в Летнем саду и сказали ей: «Матушка, мы все готовы и только ждем твоих приказаний». Она ответила им: «Разойдитесь, ведите себя смирно; минута действовать еще не наступила. Я вас велю предупредить».

Елизавета Петровна понимала необходимость предельной осторожности, но развитие событий уже делало для нее невыносимым прежнее положение тихой и уступчивой родственницы царствующего дома. В октябре 1741 года она не смогла удержаться от резкого выпада в адрес А.И. Остермана, который был особенно опасен как самый талантливый деятель существующего правительства. Когда прибывший в Петербург персидский посланник выразил желание лично вручить привезенные им дары всем членам царской семьи, Остерман по какой-то причине воспрепятствовал его встрече с Елизаветой. Персидские подарки цесаревне принесли генерал С.Ф. Апраксин и гофмаршал Э.И. Миних, которым пришлось выслушать гневный монолог Елизаветы: «Скажите графу Остерману: он мечтает, что всех может обманывать; но я знаю очень хорошо, что он старается меня унижать при каждом удобном случае, что по его совету приняты против меня меры, о которых великая княгиня (Анна Леопольдовна. — В.И.) по доброте своей и не подумала бы; он забывает, кто я и кто он, забывает, чем он обязан моему отцу, который из писцов сделал его тем, что он теперь; но я никогда не забуду, что получила от Бога, на что имею право по моему происхождению". Так в пылу раздражения Елизавета уже открыто заявила о своих правах на престол.

Демарш цесаревны, впрочем, уже вряд ли мог вызвать удивление в Петербурге, поскольку заговор становился секретом полишинеля. По словам Манштейна, «Лесток, самый ветреный человек в мире и наименее способный сохранить что-либо в тайне, говорил часто в гостиницах, при многих лицах, что в Петербурге случатся в скором времени большие перемены». Если столь неосторожен был руководитель заговора, то и гвардейцы не считали нужным соблюдать конспирацию. Они открыто рассуждали о достоинствах «матушки Елизаветы Петровны" и о тех благах, которые «ниспошлет ее рука, с возведением ее на престол".

Некоторые представители правящей верхушки — канцлер А.М. Черкасский, генерал-прокурор Сената Н.Ю. Трубецкой и начальник Канцелярии тайных розыскных дел А.И. Ушаков — начали искать расположения Елизаветы, хотя и не участвовали в заговоре. Позиция последнего была особенно важна, поскольку при добросовестной работе политического сыска заговор не мог бы увенчаться успехом. Но Елизавета настолько не сомневалась в лояльном отношении к ней со стороны Ушакова, что в январе 1741 года даже предполагала поручить ему руководство действиями своих сторонников. Неизвестно, велись ли между ними переговоры, но, во всяком случае, доброжелательный нейтралитет Ушакова в отношении заговорщиков не вызывает сомнения. Поддтверждением этого факта служит весьма примечательный случай, зафиксированный в одном из дел Тайной канцелярии. В ночь на 25 августа 1741 года солдаты Преображенского полка В. Бурой и Г. Всеволоцкий на карауле у Адмиралтейства завели беседу об обстоятельствах войны со Швецией. Бурой начал объяснять товарищу, что истинной ее причиной является желание шведов поддержать права Елизаветы Петровны и ее племянника на российский престол. Он сказал также, что получил эти сведения от своего брата, лакея цесаревны, а тот в свою очередь слышал разговор об этом среди гостей Елизаветы Петровны. Преображенец похвастался и тем, что однажды, когда он навещал брата, цесаревна вошла в комнату, обрадовалась при виде его гвардейской формы и предложила ему водки. Обо всем этом Всеволоцкий должным образом сообщил в Тайную канцелярию, надеясь получить вознаграждение. Но Ушаков заключил обоих солдат под стражу и оставил дело без всякого разбирательства. Через два дня после прихода к власти Елизаветы Петровны Бурой и Всеволоцкий были отпущены из Тайной канцелярии без каких-либо последствий.

О планах заговора давно было известно как иностранным дипломатам, так и членам правительства. Еще в марте 1741 года английский посол Э. Финч передал Остерману и Антону Ульриху официальное предупреждение о готовящемся перевороте, о котором английское министерство иностранных дел узнало из перехваченной депеши шведского дипломата Нолькена. Муж и приближенные Анны Леопольдовны требовали от нее принять меры предосторожности, но она упорно отказывалась верить в преступные замыслы Елизаветы. Австрийский посол А.О. Ботта-Адорно прямо говорил правительнице: «Ваше высочество, вы находитесь на краю бездны; ради Бога, спасите себя, императора и вашего супруга». Многочисленные внушения привели лишь к тому, что Анна Леопольдовна решила лично поговорить с Елизаветой, наивно рассчитывая выяснить правду таким простым способом. Но это лишь ускорило момент переворота.