Исторические портреты. 1613 — 1762. Михаил Федорович — Петр III - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 185

Французский резидент Маньян сообщал своему двору, что «принцесса Елизавета в этом случае не выказала себя ни с какой стороны. Она тогда развлекалась в деревне, и было даже невозможно тем, которые старались здесь в ее пользу, упросить ее, чтобы она явилась ввиду таких обстоятельств в Москву". К.Г. Манштейн утверждает, что личный врач и друг Елизаветы И.Г. Лесток уговаривал ее „собрать гвардию, показаться народу, ехать в Сенат и там предъявить свои права на корону. Но она никак не соглашалась выйти из своей спальни“. Мемуарист полагал, что „в то время она предпочитала удовольствия славе царствовать“. Но более вероятно, что ей просто не хватило смелости для столь решительного шага. Кроме того, цесаревна тогда была больна.

Елизавета приехала в столицу лишь после коронации Анны Ивановны и поздравила свою двоюродную сестру со вступлением на престол. С этого времени цесаревна вступила в самое тяжелое десятилетие своей жизни. Новая императрица не любила кузину и всегда чувствовала в ней потенциальную опасность для своей власти. Тяжелейшим ударом для нее стала ссылка в 1731 году Алексея Шубина, которого она, по-видимому, очень любила. Елизавета вновь удалилась в Александрову слободу, но теперь здесь не было прежнего веселья. Цесаревна искала утешения в религии, ежедневно посещая богослужения в Успенском девичьем монастыре, занимаясь чтением духовных книг. Впрочем, обращение к православию могло являться для нее и средством самозащиты, проявлением покорности императрице, поскольку после ссылки Шубина Анна Ивановна хотела постричь Елизавету в монахини. Цесаревну спасло только заступничество всесильного временщика Э.И. Бирона. Впоследствии Елизавета Петровна признавала, что многим ему обязана.

Однако цесаревна не долго горевала по Шубину. Вскоре ее сердце завоевал Алексей Григорьевич Разумовский — малороссийский казак, оказавшийся при дворе цесаревны благодаря прекрасному голосу. Но утешение цесаревны в личной жизни не восполняло постоянных огорчений, которые доставляла ей Анна Ивановна. Елизавете грозил монастырь или насильственный брак «с таким принцем… от которого никогда никакое опасение быть не может», то есть с представителем какого-нибудь захудалого рода. Цесаревна не имела права являться к императрице без предварительной просьбы или специального приглашения. Ей было запрещено устраивать у себя ассамблеи. Кроме всего прочего, она была стеснена в материальном отношении. Елизавете было установлено годовое содержание в 30 тысяч рублей, тогда как при Екатерине I и Петре II она получала по 100 тысяч. Одним словом, дочери Петра Великого мешали жить так, как ей хотелось. Вероятно, эта неудовлетворенность своим положением в немалой степени подтолкнула честолюбивую цесаревну к решимости предъявить при благоприятных обстоятельствах свои права на престол.

Анна Ивановна умерла 17 октября 1740 года. Перед смертью она назначила наследником трона своего внучатого племянника Ивана Антоновича, которому было всего четыре месяца от роду. Регентом при маленьком императоре стал Эрнст Иоганн Бирон, однако его правление продлилось лишь три недели. Власть перешла к Анне Леопольдовне — племяннице Анны Ивановны и матери Ивана Антоновича. Новую правительницу — дочь герцога Мекленбургского и ее мужа принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского народ воспринимал как не имеющих отношения к наследной власти русских царей. Массовые симпатии естественным образом склонялись в сторону дочери Петра Великого — «русской сердцем и по обычаям».

Десять лет уединенной жизни полуопальной цесаревны пошли ей на пользу, превратив шаловливую ветреницу в зрелую женщину, красота которой приобрела величественный и спокойный характер. Ее царственный облик внушал теперь уважение, а тень печали на лице вызывала сочувствие.

После смерти Анны Ивановны положение Елизаветы Петровны во многом изменилось к лучшему. Бирон во время своего короткого регентства успел увеличить ей размер годового содержания до восьмидесяти тысяч рублей. Анна Леопольдовна сохранила это распоряжение в силе и, кроме того, выдала цесаревне сорок три тысячи рублей на покрытие накопившихся у нее долгов. Правительница относилась к своей двоюродной тетке с родственной симпатией, но та вряд ли платила ей взаимностью. По-видимому, мысль о престоле уже не покидала Елизавету. Сравнивая себя с Анной Леопольдовной, дочь Петра I не могла не ощущать своего превосходства перед ней. Однажды простодушная правительница призналась Елизавете, что дала отставку фельдмаршалу Миниху под нажимом своего мужа Антона Ульриха и Остермана. Рассказывая об этом шведскому дипломату, цесаревна заметила: «Надобно иметь мало ума, чтобы высказаться так искренно». Отказывая своей племяннице в уме и гибкости, Елизавета тем самым подчеркивала наличие этих достоинств у себя. Свой отзыв об Анне Леопольдовне цесаревна закончила пренебрежительной иронией: «она совсем дурно воспитана, не умеет жить, и, сверх того, у ней хорошее качество быть капризною так же, как и герцог Мекленбургский, ее отец».

Честолюбивые замыслы цесаревны постоянно подогревались извне. Екатерина II утверждает, что во время поездок Елизаветы по Петербургу «ей кричали, чтобы она вступила на престол своих предков". По свидетельству английского дипломата, она была „очень популярна и сама по себе, и в качестве дочери Петра Первого, память которого становилась все дороже и дороже русскому народу“. О том же писал в марте 1741 года польско-саксонский дипломат М. К. Линар: "В прежнее время народ находил, что слишком предпочитают во всем немцев; он боится, судя по тому, что видит, что конца этому не будет, и поэтому в мыслях его все чаще царевна Елизавета, дочь императора Петра и, следовательно, женщина русская».

О правах цесаревны на престол рассуждали иностранные представители при российском дворе, которым крамольные речи не могли грозить карой. Однажды турецкий дипломат заявил в разговоре с французским посланником: «…Русская корона принадлежит или герцогу голштинскому (сыну Анны Петровны. — В.Н .), или принцессе Елизавете. Достаточно увидеть последнюю, чтобы согласиться, что она скорее, чем правительница, рождена носить корону, и на последнем бале было совершенно излишне указывать мне на нее: ее величественный вид довольно указывал мне, что она была дочь Петра I, между тем как я никогда бы не узнал правительницы, когда бы мне ее не назвали». Другой дипломат в беседе с сотрудником Коллегии иностранных дел Чекалевским сказал, что Елизавета Петровна имеет больше прав на престол, чем Иван Антонович, «понеже высочайшее рождение его величества уже не от поколения природных российских государей, но от других самовладеющих в Эуропе пресветлейших герцогов произошло». Чекалевский был вынужден многословно доказывать собеседнику, что младенец-император принадлежит к династии Романовых.