Исторические портреты. 1613 — 1762. Михаил Федорович — Петр III - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 166

Казнь Долгоруких в 1739 году произвела тяжелое впечатление на русское общество. Всем было ясно, что кровавая расправа с одним из знатнейших русских родов была вызвана не реальной опасностью, которая грозила императрице от сибирских ссыльных, а ее злопамятностью, жаждой мести за все унижения, которым она, курляндская герцогиня, вдова, подвергалась со стороны Долгоруких и им подобных. Мстительность и подозрительность были неотъемлемыми чертами характера императрицы и проявились еще задолго до кровавого дела Долгоруких.

Не успели утихнуть разговоры о казни Долгоруких, как началось новое политическое дело уже в самом Петербурге, которое не на шутку обеспокоило подданных Анны. Началось оно зимой 1740 года, когда, накануне знаменитого праздника Ледяного дома, произошел неприятный инцидент, имевший серьезные последствия для одного из его участников. Кабинет-министр Анны А.П. Волынский зверски избил в приемной Бирона поэта Тредиаковского, который пришел жаловаться герцогу на самоуправство Волынского. Эта история стала последней каплей, переполнившей чашу терпения фаворита императрицы.

Он уже давно заметил, что Волынский, обязанный ему карьерой и ранее преданный слуга, все больше и больше отдаляется от патрона, перестал быть благодарным и почтительным. Такие гордые и честолюбивые люди, как Волынский, не долго ценят тех, кто помог им взбежать по служебной лестнице. Став благодаря усилиям Бирона в 1738 году членом Кабинета министров, Волынский был недоволен своей зависимостью от фаворита, который как раз и рассчитывал приобрести в правительстве своего надежного человека.

Волынский, инициативный и опытный администратор, начавший при Петре службу солдатом в гвардии, быстро выдвинулся и стал одним из главных докладчиков у Анны. Это, в свою очередь, не понравилось Остерману, державшему Кабинет в своих руках. Ссоры Волынского с вице-канцлером стали регулярными, и хитрый Остерман только ждал момента, чтобы подставить ножку своему молодому и горячему коллеге. Эта возможность представилась после инцидента с Тредиаковским.

Следствие, которое вел послушный Ушаков, особенно детально занялось не побоями Тредиаковского, а вечеринками, которые случались в доме вдового Волынского. На них к кабинет-министру съезжались его давние друзья, среди которых были крупные чиновники — Платон Мусин-Пушкин, Андрей Хрущев, моряк Федор Соймонов, архитектор П. Еропкин. Как и часто бывало в кружке друзей, они обсуждали текущие политические события, а потом Волынский стал читать им части своего проекта «О поправлении государственных дел» — документа, который включал в себя предложения и рекомендации по улучшению системы управления, экономики, политики. Именно этот проект стал главной уликой против Волынского, обвиненного в антигосударственной деятельности.

Анна, ценя своего толкового докладчика, долгое время не решалась выдать его Тайной канцелярии, но Бирон был неумолим и решительно потребовал у царицы убрать строптивого министра. Анна неохотно согласилась на требования фаворита, но потом по привычке втянулась в расследование, читала допросы Волынского и его друзей и даже сама стала давать указания следователям и писать вопросы для Волынского.

С 7 мая 1740 года начались пытки Волынского и его приятелей. Под пытками вынудили Волынского признать, что он хотел с помощью заговора сам занять русский престол. Артемий Волынский сначала просил о помиловании, плакал, валялся в ногах следователей, но перед лицом смерти разительно изменился: он брал всю вину на себя, ни на кого не сваливал обвинения, вел себя достойно и мужественно. Двадцатого июня суд приговорил Волынского к посажению на кол, а его шестерых приятелей — к четвертованию, колесованию и другим лютым казням.

Кто вынес этот приговор? Вовсе не Бирон или Остерман — иные руководители следствия. Волынского судили знатные русские вельможи: фельдмаршал И.К. Трубецкой, А.М. Черкасский, сенаторы, генералы, почти все — приятели и гости хлебосольного дома Волынского. Приходя к нему в дом, они наверняка гладили по голове Анну — двенадцатилетнюю дочь Волынского. А 20 июня 1740 года они же приговорили ни в чем не повинную девочку к ссылке в Сибирь и насильственному пострижению в дальнем монастыре.

Анна, как и раньше в подобных случаях, оказала милость: Волынскому лишь вырезали язык и отсекли голову на торговой площади. Отсекли головы П. Еропкину и А. Хрущеву. Остальных били кнутом и сослали на каторгу. В день казни Анна была в Петергофе и осталась довольна охотой.

Восемнадцатого августа 1740 года произошло важное, долгожданное событие: у принцессы Анны Леопольдовны, племянницы императрицы Анны, и ее мужа, принца Антона Ульриха, родился мальчик. Его назвали Иваном. Все были убеждены, что именно он будет наследником престола, но полагали, что ему придется долго ждать. Здоровье Анны было отменным и, как незадолго до смертельной болезни императрицы писал прусский посланник А. Мардефельд, «все льстят себя надеждой, что она достигнет глубокой старости». Но 5 октября он же сообщил, что с Анной случился приступ болезни, кровавая рвота и что «состояние ее здоровья стало ухудшаться все более и более». Известно было, что Анна давно страдала почечнокаменной болезнью, и осенью 1740 года, возможно от увлечения верховой ездой, произошло обострение, камни в почках сдвинулись (при вскрытии врачи обнаружили, что они напоминают развесистый коралл), началось омертвение почек. Анна, жестоко страдая от болей, слегла в постель, и к этому добавилась, как писал Мардефельд, истерика. Это состояние страха возникло, возможно, в связи со странным происшествием, случившимся ночью во дворце незадолго перед смертью Анны.

Дежурный гвардейский офицер, несший караул во дворце ночью, вдруг заметил в темноте тронного зала фигуру в белом, чрезвычайно схожую с императрицей. Она бродила по залу и не откликалась на обращения к ней. Бдительному стражу это показалось подозрительным — он знал, что императрица пошла спать. То же подтвердил поднятый им Бирон. Фигура между тем не исчезала, несмотря на поднятый шум. Наконец разбудили Анну, которая вышла посмотреть на своего двойника. «Это моя смерть», — сказала императрица и ушла к себе.