Исторические портреты. 1613 — 1762. Михаил Федорович — Петр III - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 136

Наконец наступил последний день прощания. Десятого марта 1725 года народ повалил на Дворцовую набережную, к Зимнему дворцу Петра. Не было человека из многотысячных толп стояших вдоль набережной и на мосту через Неву, который бы остался равнодушен к этому торжественному и мрачному зрелищу. Все шумы и звуки время от времени заглушались пушечной стрельбой. Эти залпы производили особенно гнетущее впечатление на присутствующих: на протяжении всей многочасовой церемонии раздавались мерные — через минуту — выстрелы с бастионов Петропавловской крепости. Удары этого гигантского метронома разливали во всех, как писал позже Феофан Прокопович, «некий печальный ужас». Уже при свете факелов гроб внесли в деревянную церковь, стоявшую около недостроенного Петропавловского собора. Надо всем возвышалась уже готовая огромная колокольня собора со шпилем и часами, а сами стены собора поднялись только на высоту человеческого роста. Это был тоже символ петровской России — «недостроенной храмины», как назвал ее позже Меншиков.

У гроба Петра Феофан Прокопович произнес яркую, выразительную речь, позже вошедшую во все учебники красноречия. Речь необыкновенно искусна, в ней священник призывает русских людей оглянуться, оценить величие человека, которого хоронит в этот час Россия, и всегда помнить, что славу и богатство страны нужно приумножать, укреплять. Обращаясь к стоящей у гроба Екатерине, Феофан восклицает: «Мы видим в тебе его помощницу в жизни… весь мир есть свидетель, что женская плоть не мешает тебе быть подобной Петру».

Но Екатерина безутешна, ее с трудом оттаскивают от тела мужа, гроб закрывают и оставляют под караулом до конца строительства Петропавловского собора. Лишь летом 1732 года, после освящения собора, гроб с прахом Петра был перенесен в усыпальницу под полом. Тогда же рядом поставили и гроб самой Екатерины, пережившей мужа всего на два года…

Придя к власти, Екатерина I изо всех сил стремилась показать, что ее правление будет гуманным (были освобождены многие опальные сановники и преступники) и что все останется как и при Петре. Действительно, сохранялись все принятые при Петре традиции и праздники. Весной 1725 года был спущен на воду большой новый корабль, заложенный еще Петром. Он назывался «Noli me tangere» — «Не тронь меня». Спуски кораблей с Адмиралтейской верфи, расположенной на берегу Невы, в центре города, были любимым делом Петра — прекрасного корабельного плотника. Обычно он сам руководил всей ответственной и символичной церемонией спуска нового корабля.

Весной 1725 года было так, как и при Петре. Императрица смотрела на церемонию с барки, стоявшей напротив Адмиралтейства, развевались флаги и вымпелы, грохотали пушки, корабль благополучно вошел в родную стихию. Екатерина объехала вокруг него дважды, подняла первый бокал за счастье «сынка», дала знак продолжать пир и уехала домой. Петровские праздники на новых кораблях превращались, как правило, в страшные многодневные попойки, с которых царь долго не отпускал перепившихся, измученных гостей. Теперь главного тамады уже не было, все торжество прошло тихо и быстро закончилось — уже в девять вечера все разъехались.

Короткое царствование Екатерины I славно в истории России открытием Российской Академии наук. Петр, задумавший это дело, не успел его закончить — целый год ушел на переписку с заграницей, ведь в России не было тогда ни одного профессионального ученого. Их всех пришлось приглашать из Германии, Франции и других стран. Императрица приняла первых академиков и благосклонно выслушала речь на латыни профессора Якоба Германа. Он приветствовал императрицу как продолжательницу великого просветительского дела Петра. Неграмотная лифляндская крестьянка, сидевшая на троне, ни слова не понимала по-латыни, но согласно кивала, изредка поглядывая на стоявшего рядом неграмотного же фельдмаршала, члена Британского королевского общества светлейшего князя Меншикова.

С первых же дней царствования Екатерины именно Меншиков стал главным человеком в правительстве. Он сыграл решающую роль при вступлении Екатерины на престол и теперь хотел получить все сполна: власть, почет, деньги, титулы и чины. Смерть Петра освободила Меншикова от вечного страха наказания за многочисленные проступки и воровство. Теперь он был свободен! И тотчас же в нем проявились те черты характера, которые он, хотя и тщетно, скрывал при жизни быстрого на расправу царя: жадность, безмерное честолюбие, дерзкая уверенность в своем праве сильного подавлять других людей. Сопротивление Меншикову пытался оказать Павел Ягужинский — первый человек в Сенате. В его руки попадало немало документов, позволявших делать выводы о неблаговидных деяниях Меншикова, и Ягужинский спешил изобличить его. Безобразные ссоры двух первейших сановников доставляли удовольствие камарилье и искреннее огорчение царице. За ссорами Ягужинского и Меншикова внимательно наблюдал П.А. Толстой. Он вел свою тонкую линию, стремясь приучить императрицу советоваться с ним, опытным и беспристрастным политиком. Его обстоятельные, хитроумные доклады порой завораживали царицу, а порой нагоняли на нее сон. Все остальные сановники оставались статистами и отдыхали после десятилетий непрерывной работы, которую им навязал царь-реформатор. Более того, некоторым не особенно умным людям из окружения Екатерины показалось, что теперь они могут не особенно церемониться и с самой государыней, чья мягкость и беспечность разительно отличалась от стиля правления Петра.

Таким глупцом оказался крупнейший церковный деятель архиепископ Феодосий, позволивший себе публично и весьма неодобрительно высказаться о персоне Екатерины и заведенных при ее дворе порядках. Строптивое поведение ранее послушного и угодливого церковного иерарха было воспринято как бунт. Так же скоро, как и при Петре, было организовано следствие, суд, который приговорил Феодосия к смерти. Екатерина продемонстрировала свое великодушие: заменила Феодосию смертную казнь заточением в монастырской тюрьме. Впрочем, это оказалось пострашнее смертной казни на эшафоте. Феодосия замуровали в подземную тюрьму в дальнем северном монастыре под Архангельском. Через узкое окно ему подавали хлеб и воду. В холоде, грязи и собственных нечистотах вчерашний преуспевающий церковник прожил несколько месяцев и в феврале 1726 года умер без покаяния и доброго человеческого слова. Так умирали десятки несогласных с официальной религией людей, которых в дни своего могущества Феодосий отправлял в такие же каменные мешки. Женщина, сидевшая на троне, показала всем, что и в слабых женских руках самодержавная власть в России остается непререкаемой и никому не будет позволено пренебречь ею. В этом состояло поразительное своеобразие всего российского XVIII века — слабость и даже недееспособность правителя еще не означала слабости режима, всей структуры власти самодержавия.