Ленька Охнарь (ред. 1969 года) - Авдеев Виктор Федорович - Страница 206

— Не ошибись в шмутках, — бросил Курзенков бывшей жене, явно желая ее оскорбить.

— По себе судишь.

Почему-то Леонида страшно обидела последняя фраза Курзенкова. Всякое напоминание о жульничестве он, хотя и косвенно, всегда принимал на свой счет. Дать этому лощеному собственнику, дамскому соблазнителю по морде? Леонид не посмотрел бы на то, что весть о драке могла дойти до института. Остановило другое — слово дал Алле «держать себя в рамках».

Курзенков рассчитанно-небрежным жестом достал из нагрудного кармана пиджака, висевшего на спинке стула, золотые часы на ремешке, справился со временем, точно ему это было важно.

«Регламент дает? — подумал Леонид. — Мол, быстрей сворачивайтесь. Или хвастает золотыми часами, хочет унизить Алку, вообще всех нас троих — что-де перед этим ваши шмутки! » Ишь сволочь, какие рыжие бочата!

Леонид никогда таких в руках не держал. Курзенков вновь развалился на тахте, взял книжку с пьесами. Читать, вероятно, он все-таки не мог и лишь делал вид, что читает. Иногда нет-нет и поглядывал поверх книжки на жену.

Она сложила свои вещи посредине комнаты, на видном месте. Этим она будто отвечала на слова мужа о «чужих шмутках». Леониду показалось, что глаза ее влажно блестели.

— По-моему, эти шлепанцы не ты покупала? — вдруг опустив книжку, едко, с вызовом сказал Курзенков и взглядом показал на положенные сверху комнатные туфельки, отороченные мехом.

— Разве не ты мне подарил их на день рождения?

Алла швырнула туфельки ему под ноги:

— На. Может... другой пригодятся.

Теперь Леонид изобразил на лице подчеркнуто-брезгливую гримасу. Курзенков рассмеялся, встал и положил шлепанцы обратно в кучу.

— То-то. Значит, и баловал? Носи — может, когда вспомнишь.

— Лучше для тебя, если не вспомню.

Все же шлепанцы Алла оставила. Леонид пожалел: надо бы кинуть в самоуверенную морду этому кулаку — пусть не думает, что можно всех купить. А то фасонит рыжими бочатами (золотые часы явно не давали ему покоя).

Очевидно, Алла собрала вещи: она перерыла все ящики шифоньера.

— Мой утюг у соседки, — сказала она Мусе. — Пойдем возьмем. Кстати прощусь.

Обе вышли. Может, Алла хотела скрыть слезы?

Стараясь сохранить подчеркнутое спокойствие, Леонид прислонился к стене, тоже закурил.

Курзенков вдруг насмешливо глянул ему в глаза.

— Я, кажется, тебе помешал летом? — сказал он вдруг весело, с нехорошей усмешкой, — Теперь она свободна, можешь занять мое место.

Леониду показалось, что ему дали пощечину. Он вспомнил слезы в голосе Аллы, когда она отвечала на оскорбление Курзенкова: «По себе судишь». Девок нет — стукнуться? Набить морду, чтобы долго ее от всех людей прятал. Жалко только — хай подымется. Не повредить бы чем Алке, — слово дал.

— Я не кот, — ответил он. — Это ты... перерожденец.

Ласковая, издевательская улыбка раздвинула толстые, чувственные губы Курзенкова, он сказал с наигранным добродушием:

— Что-то ты мне об этом раньше не говорил?

Это был намек на помощь, которую он оказал Леониду и Шаткову, устроив им временную работу на кондитерской фабрике.

— Я думаю, Курзенков, ты не так о нас заботился, как о собственном авторитете. Общественный капиталец зарабатываешь. Ты ведь... непогрешимый в глазах некоторых организаций. А нутро — вроде помойки. Вижу, какой «чистый»... женский эксплуататор.

Вероятно, слова его оскорбили Курзенкова. Леонид вполне допускал, что Курзенков помогал поступающим совершенно бескорыстно, и все-таки был рад «пронять» его.

— От подонков только и можно услышать такую благодарность, — с прекрасно выдержанным хладнокровием ответил Курзенков.

И вновь Леонида вдруг ослепила ярость, и он с трудом сдержал себя, чтобы не кинуться в драку.

Да, он был подонком, но это ему дорого стоило и упрекать этим — значило обидеть его больнее всего. Леонид, как все воры, считал подвигом свое возвращение к здоровой, трудовой жизни. Не признавать этого — значило отказать ему в человеческом достоинстве. Ага, Илья хочет ударить его в самое сердце? Но он не доставит ему этого удовольствия. И Леонид насмешливо отрезал!

— У таких стервецов, как ты, один конец. Их все бросают.

Курзенков высокомерно-снисходительно сложил губы. Он был старше Леонида, крупнее и едва ли боялся драки.

Скорее всего, он сам избегал скандала, хотел затушевать историю с Аллой, не выносить ее на институтский комитет комсомола. Осокин чувствовал, что первый Илья не кинется. Что бы ему, выродку, сделать? Чем насолить?

— Словом, давай действуй, — разыгрывая благодушие, совсем издевательски сказал Курзенков и, подняв упавшую на пол газету, свернул. — Отдаю тебе Алку. Ребята и в общежитии устраиваются. Или ты еще летом успел, и вам осталось только наладить прежние отношения?

Возможно, тут бы Леонид не удержался и бросился на Курзенкова. Он уже стиснул кулаки, что-то бессвязно зашептал побелевшими губами. Курзенков вдруг выпятил нижнюю челюсть, крепко расставил ноги, приготовясь его встретить.

Протяжно скрипнула дверь в коридорчике, послышался голос Аллы, и через минуту она с Мусей вернулась от соседки, неся утюг.

Леонид и Курзенков поспешно отвернулись друг от друга, и каждый постарался принять подчеркнуто-безразличную позу.

Больше задерживаться в квартире было нечего. Леониду вручили большой узел. Отморская взяла меньший, Муся Елина понесла утюг, картонку со шляпой.

— Прощай, — сказала Отморская бывшему сожителю и неловко, словно обессилев, повернулась к двери.

— Может, Аля, передумаешь? — опять спросил Курзенков. Голос его звучал холодно.

Она не ответила, первая вышла из комнаты. За ней последовала Муся.

Курзенков снял со спинки стула пиджак, надел, чтобы проводить и закрыть выходную дверь.

В полутемной передней Леонид, чтобы «оставить память», толкнул его узлом. Курзенков стукнулся спиной о стену. Леонид притиснул его и внезапно свободной рукой ловко отстегнул от лацкана его пиджака ремешок часов. В следующую секунду золотые часы оказались в его кулаке. Курзенков с силой оттолкнул Леонида; оба шепотом обменялись ругательствами. Хватись Илья часов — Осокин сумел бы сунуть их в угол, подбросить. Он сам не успел дать себе отчета, зачем украл. Очень уж хотелось досадить холеному «счастливчику».

На улице Леонид сунул часы в карман, оглянулся: их никто не преследовал. Алла шла торопливо, словно хотела убежать куда глаза глядят, и Муся явно от нее отставала.

— Алка, да что ты несешься? — взмолилась она.

Отморская не слышала.

Леонид тоже торопился и все отбивался в сторону: ему казалось, что часы стучат оглушительно, на всю улицу.

У трамвайной остановки Муся нагнала остановившуюся подругу.

— Так нельзя, Алка, я выбилась из сил... — запальчиво начала она и умолкла.

По щекам Отморской катились слезы, она никак не могла их сдержать, прикусила губу, отошла к забору. Пришлось пропустить один трамвай.

Леонид не знал, жалко ему Аллу или нет. Он с детства видел столько слез, что потерял к ним чувствительность. Разрыв ее с Ильей (муж он ей был или любовник — черт их поймет), новость с физкультурником вызвали у него полный ералаш в голове, а тут еще проклятые часы! Леонид то и дело беспокойно косился назад, на далекий двухэтажный кирпичный домик с обитым углом: не покажется ли оттуда разъяренный Илья? Теперь он его не боялся, потому что стоял у сточной решетки канализации и всегда успел бы незаметно спустить часы между ржавых прутьев. И все-таки скорей бы отсюда подальше. Не вовремя Алка раскисла. А в общем — молодец, выдержала, не осталась.

Когда сели в трамвай, подруги уединились на передней площадке прицепа, зашушукались; Алла стояла спиной к женщине-кондуктору, пряча красные глаза. Леонид охотно от них отделился: «Совсем заморочили бабы, лучше побыть одному».

Горе, конечно, у Алки, а кто виноват? Понятно, сейчас у нее камень на сердце, но ведь время все стирает... Как бы ему хотелось утешить ее, приласкать, ободрить! Теперь они будут жить в одном студенческом городке, в соседних корпусах.