Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 238

Горохов докладывал исправно.

– Шатанье среди вельмож, батя. Апраксина желают.

Данилыч отмахивался.

– Ну их! Из ума выжил… Впрочем, ни на грош его не имел, ума-то. Дурак природный.

– Царя облепили… Ровно мухи вкруг мёда.

– То им первый плезир. Ещё что?

– Апраксин лает тебя.

– Сердит, да не силён – кому, брат?

– Насчёт монеты лопочут, которая в Персии. И будто ты голштинцев обсчитал.

– А, это? Плюнь, Горошек! Кто трудится, бремя несёт – в того и камни летят. Кто на боку лежит, тот чист и свят.

Поважнее проблемы есть. Летят с курьерами инструкции в Польшу князю Сангушко – магнат благоприятствует. В Ригу, Урбановичу, вполне преданному. Генералиссимус может пожаловать к нему в войско со дня на день. Сдаётся – курляндский узел разрубит сила военная.

Что ж… Сашке другую невесту…

Домашних князь ошеломил:

– С Елизаветой как мне быть? Любекский помер, кого же ей? Пруссия Брауншвейгского принца суёт, а по мне… Окрутим с Сашкой её, а, бабоньки?

Дарья охнула.

– Гневишь ты Бога.

К Блументросту толкнулись – нет ли снадобья какого для князя? На сей раз не гипохондрия, а напротив – крайняя ажитация, небывалый кураж. Спит по ночам плохо. Лейб-дохтур дал валериану, Дарья подмешала в еду, да, знать, мала порция. Княгиня ступает, затаив дыханье, на цыпочках, крестится, когда муж, диктуя секретарю, распаляется, да на весь дом:

– Бароны, бароны … Я их с потрохами куплю!

А то сабли вон из ножен, искрошить сулит. В затмении рассудка богохульство изрыгает, чего Дарья вовсе не переносит. Пресвятая Богородица, исцели! Хворый, бешеный, ещё воевать кинется…

Варвара на причитанья сестры фыркает – с крикунами строгость нужна.

– Наталью зачем обидел? Опомнись!

Царевне достался от брата серебряный ларец, подаренный ярославскими мастерами. Князь два раза посылал офицера – отобрать шедевр. Казне приличествует владеть. Наталья отвечала резко – светлейший, мол, ей не указчик. И что он мнит о себе? Низко пасть нужно, чтобы уступить.

– Признайся, – хлестала Варвара, – позавидовал ты… Сам бы схватил серебро, шиш казне.

Злился Данилыч, потом – валериана возымела эффект или мыльня – решил загладить промах. 26 августа именины девчонки, так угодить ей, справить громко. В Ораниенбаум, где летняя его резиденция, пригнал Черниговский полк, велел подготовить все фонтаны в парке, почистить дорожки, статуи. Полк расходовал порох щедро, но веселья не получилось. Многих гостей светлейший не досчитался, – что могло помешать, при ясной-то погоде? Наталья отъединилась с кучкой подруг, царь смотрел хмуро, отворачивался. Остерман тяготился, вздыхал, – похоже, просил извинения за питомцев.

– Дети ведь, – шепнул ему князь. – Милые деточки, птички на веточке.

Балагурил, изрядно выпил. Беспечность его в этот вечер удивляла прусского посланника Мардефельда, чуявшего близость перемен.

Впоследствии он напишет:

«Должно сознаться, что Меншиков легкомысленно отказался тогда от всего, что ему советовали добрые люди для его безопасности. Временщик сам ускорил своё падение, поддаваясь своему корыстолюбию и честолюбию. Ему надлежало действовать заодно с Верховным тайным советом, поддерживать им же заведённый государственный строй, а вместе с тем приобретать расположение к себе и царя и его сестры. Меншиков же прибрал к рукам всё финансовое управление, располагал произвольно всеми военными и гражданскими делами как настоящий император и оскорблял царя и великую княжну, сестру государя, отказывая им в исполнении их желаний. Всё это делал он, увлекаясь тщеславной мыслью, что ему надо обоих царственных детей держать под палкой».

Глубокая колея накатана между Ораниенбаумом и Петергофом, где царь дольше всего квартирует. Из окна смотрит, сколь усерден князь. С фонтанами канитель – то один, то другой зачахнет. Большой каскад чуть плещет… Мастера, коли не уследишь, дрыхнут в тени. Пропотел, ополоснулся под струёй, поднялся к его величеству откушать.

Не прогнал.

– У меня радость, – сказал Данилыч, ободрившись. – Храм Божий обрели.

Домовая церковь в Ораниенбауме отделана – мрамор, золото, – совершенная игрушка. 3 сентября освящение, сам Феофан отслужит.

– Покорно прошу пожаловать. Без вас не мыслим… Рухнет строение.

Царь повернулся к сестре, хмыкнул:

– Хочешь, пупхен?

– Мы, чай, христиане, – откликнулась она певучим своим голоском, пролила бальзам на сердце гостя.

Замиренье?

Увы, лишь видимость! Данилыч напрасно ждал августейших визитёров. Колокольный звон истязал. Голицыны, Шаховской, Головкин уважили, но торопились домой – бурей-де пахнет. Небо было чистое. Отсутствие царя испортило настроение, и Данилыч силился разрядить атмосферу. Молодецки выпячивал грудь, красуясь всеми орденами. Войдя с публикой в храм, сел на царское место.

Отчаянность напала.

Семья, приближённые в смятении – надлежит объясниться с царём. И немедля… Донесут ему о предерзости, сегодня же, так опередить бы… Мол, обижен был его величеством, худо стало, сел невзначай.

– Пошто навязываться? – отбивался Данилыч. – Много чести… Видал я капризы. Я царицу учил уму-разуму, уж этих-то сосунков уломаю.

Поехал на следующий день. Холодное безразличие, что больнее ранило, чем гнев. Провёл четверть часа, обстоятельно толкуя о финансах, о бережливости. Отрок отмалчивался, грыз конфету, противно чмокал. И вдруг:

– Вам можно верить?

– Помилуйте, – опешил князь. – Ваш дед…

– А говорят, нельзя, – прервал отрок, сделал ручкой и удалился.

Прискакав в Ораниенбаум, светлейший обедал один. Яства отодвигал – безвкусны, пресны. Коротал вечер за шахматами, один. Стены сжимали, словно тиски, дышалось тяжко.

5 сентября дворец опустел. Кареты на поворотах кренились устрашающе – быстрей, быстрей в столицу! Родной бург на Васильевском, нерушимый, часовые на крыльце… Лик Неразлучного в Ореховой… Как не хватало его! Если виновен я, накажи, фатер! Двинь кулаком в зубы, или палкой огрей. Кайся, мол, паскудник, кайся – мешок с требухой! Трясясь в карете, Данилыч физически предощущал духовную сию экзекуцию, даже с неким сладострастьем. Больней, фатер, отколоти, как бывало, я раб твой… Ты покараешь, ты и выручишь, путь укажешь.