Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 235

Иностранные послы аккуратно сообщают своим дворам о самочувствии Меншикова, как будто речь идёт о монархе. По словам саксонца Лефорта: «На смерть Меншикова смотрят как на несчастье в том смысле, что никто не может заменить его в деле исполнительной власти и нет желания взять на себя всю тяжесть таких обязанностей».

Вот-вот состоится намеченная свадьба, свяжет узами родства Меншиковых и Голицыных.

Отрок Пётр дипломатам неинтересен. Замечают вскользь, что учиться он ленив, падок на развлечения. «Он совсем не любит свою невесту», – пишет Лефорт между прочим. Будет так, как скажет Меншиков.

Возможно, пытливому саксонцу передали разговор Петра с воспитателем.

– Жаль принцессу Марию, – сказал Остерман. – Ваше безразличие оскорбительно.

– Мне всё равно, – ответил царь.

– Вы обручены. Существуют элементарные приличия. Нарушать их никому нельзя.

– Подумаешь, важность! Я женюсь, когда захочу. Когда состарюсь… В двадцать пять лет.

Бунтует его величество, отбивается от рук. Как обуздать? Задача посложнее дипломатической – Остерман стал в тупик. Опять прицепился Иван Долгоруков – никакими силами не оторвать от него мальчишку. Сорвёт с уроков, утащит на охоту, шатаются невесть где, иногда до утра.

– Я мечтал взрастить просвещённого монарха, – взывал ментор. – Несчастная Россия. Труды вашего деда пойдут прахом.

– Дед, дед, – огрызнулся царь. – Надоело.

Данилыч, кинувшийся в Летний, оторопел – отрок дышал перегаром. Остерман шумно сопел, мял хрусткие, костлявые пальцы. Объяснения его доносились сквозь какую-то пелену – шумело в голове от злости.

– Не знаю, Андрей Иваныч, кто злой гений, ты или Долгоруков. Я тебе доверил. Ошибся, значит… Православного государя тебе отдал.

– Кто я, по-твоему? Турок?

– Чёрт тебя ведает, какой ты веры. Нехристь ты, безбожник окаянный, – взорвался князь. – Ты хуже турка… У турка есть Бог, у тебя нету.

Сухое лицо немца исказилось.

– Тогда я прош-шу, – выжимал он раздельно, – я прош-ш-шу меня уволить.

– Ещё что! Уж дудки! Мы тебе поручили.

– М-мы … М-мы… – Ментор насмешливо жевал губами. – Верховный совет разве решал? Я не упомню.

– Я решил. Довольно тебе?

– Пардон. У нас два государя.

– Считай хоть этак. Только чур, заболеешь если… Твой манёвр известен. Чуть что – на попятный… Так вот… Я тебя как дезертира… В Сибирь угодишь.

Вывести мастера дипломатии из себя никому не удавалось – он и сейчас сохранил выдержку.

– Сибирь? – спросил, недоумённо пожав плечами. – Кто первый попадёт… Не знаю, не знаю…

Данилыч задохнулся.

– Сулишь мне? – сказал он сдавленно. – Видал я… гордецов таких.

Поймал себя на том, что говорит в пространство, дверь за вице-канцлером закрылась. Зашагал по комнате, остыл. Эх, зря ведь затеял ссору, порол напраслину. Попутал бес. Убрать Остермана, кого вместо него? То-то, что некого… Обиделся, не простит, пожалуй.

Следующий день избегали друг друга, на третий как будто сгладилась размолвка. Ментор озабоченно докладывал – царь, двигая пальцем по глобусу, искал Ганновер, заблудился и отпихнул земную сферу, чуть не расколол. Намерен в Петербурге учредить римские неистовства – сатурналии[394] .

– Вишь, язычник. Ты ему, Андрей Иваныч, долг христианского государя растолкуй.

Остерман улыбнулся.

– Турок я.

Запало…

– Ладно… Я не злопамятен, – произнёс светлейший милостиво. Ответного тепла не ощутил.

От царя не слышно больше – «батюшка». Ещё недавно гостевал, ночевать изволил, теперь не заманишь, Ванька ему дороже всех.

Разбаловали отрока. По шёрстке гладили. Деньги тратит на свои гулянки, на прихлебателей безоглядно – текут, словно вода. Негоже с этаких лет. Придворному, исполняющему должность казначея, велено выдавать помалу, скромно – да где там… Его величество гневается, приказывает. Идут к нему деньги и помимо казны – вон цех каменщиков отвалил подарочек – десять тысяч червонцев. Мальчишке пустяк, вздумал презентовать сестрице.

Князь узнал случайно, перехватил сумму, после чего имел весьма неприятное рандеву.

– Вы посмели… – бормотал царь, бледнея, пугаясь собственной ярости. – Отдайте, а не то пожалеете…

Заплачет сейчас или забьётся в истерике.

– Княжне не нужно столько, – пробовал вразумить Данилыч. – Её украшает скромность, а вам её как раз не хватает. По долгу государя вам бы в казну внести, финансы у нас тощие, я же говорил вам. Народ наш голодает.

– Это вы виноваты, – выпалил отрок. – Мне сказали… Погодите, я вам покажу… Я всем покажу…

Повернулся на каблуках, пошёл прочь. Кто сказал ему? Данилыч бросился следом.

– Я вам из своих денег дам…

Малодушие допустил. Расстроился, весь вечер просидел в Ореховой за шахматной доской, с адъютантом.

Горохов свёл воедино подслушанное, добытое его командой, выложил – хоть бей в набат.

– Батя, Ванька, паскудник, таскает царя к своим. Долгоруковы его обхаживают. Катерина, вишь, невеста, так возомнили… Царь хвастал у них – я, говорит, Меншикова проучу. Попляшет у меня. Он, батя, корону ждёт. Получу, говорит, корону в Москве, тогда увидят, что я могу…

– А что будет, Горошек? Такой же дурак, хоть и в короне.

– Долгоруковы, знай, поддакивают. Только мёдом не мажут его. А Катерина-то изгаляется… Да ему на что она? Женского-то в ней ничего, шкилет. Ему Иван девку подсуропил. Стешку, портомойку твою, которую за воровство прогнали… У той ляжки…

– Ты к делу, к делу!

– Алексей Долгоруков к Остерману повадился. С Голицыным шептался. В контрах ведь были…

– Шёпот был, есть и будет, – сказал светлейший, устав от многословия.

Вскорости мысли князя устремились в другом направлении – явился Ягужинский. Проездом из Польши был в Курляндии.

Питерские дрязги побоку.

Мориц не склонен уступать Курляндию кому бы то ни было. Постановление ландтага неизменно, бароны чтут его как полноправного суверена. Россия и Польша отказали ему в признании – что ж, он будет бороться. Ландскнехты, набранные зимой в Германии, размещены в Митаве и в окрестностях, – пьяницы и дебоширы, чистое бедствие для жителей и полиции. Парни отчаянные, засиделись, рвутся в бой.