Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 232

Данилыч утешал:

– Без моря нам невозможно. Ваш дед наставлял мудро: который потентат армию имеет – тот с одной рукой А если и флот имеет – тогда с двумя.

– Я буду править по-своему.

Что это с ним? Загорался же при виде оружия, отвоёванных знамён… Сейчас отчуждён, малодушен. Растёт отрок. Надо ума набираться, между тем, похоже, теряет решпект к великому отцу отечества. Светлейший поделился тревогой с Остерманом.

– Иногда, Андрей Иваныч… Боюсь сказать… От Алексея что-то в нём. Упаси Бог!

– Пифагор был прав, – ментор глубокомысленно морщил лоб. – Переселение душ из поколения в поколение полагаю несомненным.

– Нечто вложено и от деда. Хоть малая доля…

Воспитатель заметил, что повторение есть мать учения, но не чрезмерное. Указывать постоянно на великого монарха вряд ли полезно, – любой интерес притупится, возникнет протест. Тем более у ребёнка…

– На тебя уповаю, Андрей Иваныч. Мне-то пестовать его дольше… Сам понимаешь…

Жених задержался изрядно в доме невесты, пошли кривотолки. Пора отселить его в Летний дворец, в Петергоф. Но опасно безделье. Остерман написал план занятий, представил князю. Важное место уделено иностранным языкам. В немецком Пётр слабоват, французским владеет сносно. Похвально его увлечение латинским – цесарь это одобрит, в его империи знание латыни считается престижным. Остерман берётся вести разговоры с учеником на трёх языках, о людях и государях, монархиях и республиках. Из наук нужнейшие для царя суть история, юриспруденция, военное искусство. Конечно, принцип Петра Великого – общая польза – надлежит усвоить твёрдо.

– Не токмо принцип, но и деяния Петра, подробно, – говорит Данилыч. – Какие мы были захудалые до него, как возросли. Ты свидетель. Петербург откуда явился? Мою лепту тоже презирать не след.

Гольдбах изложит основы математики, он же, побывавший во всех столицах Европы, сумеет пленить царя путешествиями по карте. Феофан Прокопович преподаст Закон Божий, да так, чтобы Пётр мог спорить с иноверцами и побеждать их. Уроки – каждый не дольше часа – перемежать забавами. Время послеобеденное посвятить строевым экзерсисам, прогулкам, соколиной охоте, которая снова входит в моду. Суббота – день музыки и танцев, воскресенье – отдых полный, отнюдь не взаперти. На воздух мальчика, на натуру, в поездки за город.

Остерману велено вести дневник, докладывать об успехах ученика, о поведении его, не упуская капризов, умственных шатаний, дерзостей.

– Шептуны если какие сунутся к нему, назовёшь мне. Служи, Андрей Иваныч! За мной служба не пропадёт.

– Ой, берегись!

Варвара щурила зеленоватые глаза. Прервала князя, расточавшего Остерману хвалу.

– Ну что, баламутка?

– Хитрущий он. Обманет и не ухватишь.

– Мелешь ты… Меня, что ли, обманет? На кой ему ляд?

– У него и шило бреет, – молвила Варвара загадочно.

Данилыч сердился, доказывал домашним, что Остерман был ему всегда благоприятен, в интриги, сговоры, партии разные не мешался. Российской державе безусловно предан.

– Голицын его обхаживает, – рассказал Горохов. – Вчерась беседовали приватно.

– Что с того? Теперь к нему всяк норовит подлизаться. Гувернёр же царский.

– Хитрый он, батя.

– Себе не враг, поди. Соображает… Чтобы мне навредил, не помню.

– И помочь ленился, батя.

Намёк ясен – зван был возглавить суд над Толстым, Дивьером и прочими, уклонился. В прошлом году мог бы пригодиться в Курляндии, – не поехал. Всякий раз заболевал.

– Ловок притворщик, – смеётся князь.

Когда-то Остерман был непонятен ему, – чего ради прибился к царю этот пасторский сын, безбожник, дуэлянт? К сибирским мехам, к золоту равнодушен. А трудится с усердием необычайным. Великий государь его ни в чём не мог упрекнуть Немец повышался в чинах, но блеск ордена, расшитого кафтана не прельщал его. Что же тогда?

Отличился наипаче, добыв государю Выборг. Спор из-за него в Ништадте, на мирной конференции, был изнурительный, генерал Брюс – старшина российских посланцев – уже духом пал, отписывал Петру – насели-де шведы, уступить придётся город. Тут и выручил Остерман, сумел повернуть дело в нашу пользу, не прибегая ни к подкупу, ни к интригам. Что из сей виктории извлёк? Одет небрежно, хозяйство убогое, женитьба не произвела перемены, – всё тот же он немецкий студент, хоть и постаревший, вечно кашляющий, с завязанным горлом. Маска выгодная, испытана, к лицу приросла.

Царём обласкан, возведён в дворянство, а поместьями до сей поры небогат. Светлейший радел ему, предложил недавно селения, отобранные у Петра Толстого. Верховный тайный совет и слова не вымолвил против; Остерман же, к удивлению вельмож, отверг подарок.

Теперь-то понятен Остерман. Осенило князя за шахматами. Он игрок – вице-канцлер в замызганном кафтане, измождённый диетой. Доской ему служит юдоль земная, фигуры – люди. Игру ведёт особую. Сторонясь интриг, изучает ситуацию, сам неизменно в обороне. Выигрыша желает лишь на поприще дипломатическом. Весь талант посвятил сему искусству, в нём и отраду находит.

Людские борения видит, среди сильных выбирает сильнейшего, заключает с ним союз, честно содействует. Зависть ему чужда, – достоинство, по мнению князя, первостепенное. Сто раз он спрашивал себя – можно ли верить Остерману? Всяк человек – ложь, скаредный, продажный особенно. Вице-канцлер не запятнан этим, свободен пасторский сын и от боярского чванства.

Кому верить, как не ему?

Должность воспитателя принял охотно. Расчёт прямой – уготовить себе опору на будущее. Снова и снова убеждает себя светлейший, что поступил правильно, отдал царя-отрока в руки надёжные.

Вельможи во всём послушны, – если князь отсутствует на Совете, являются к нему с докладом, а то и заседают в предспальне либо в Плитковой. Царевны манкируют, править не склонны, Карл Фридрих чувствует себя лишним без августейшей тёщи, уединился в своих хоромах.

– Отчалит скоро, – говорит Данилыч вельможам. – Измором вынудим.

Стесняться некого, свои ведь. Слава Богу, сгинула с глаз ненавистная фигура голштинца. Следуемые суммы получает в рассрочку, с удержаниями. Распустил оркестр, фамильное серебро сбывает.