Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 217

– Вы-то с кем воевали, сударь? – спросила княгиня Дарья, заметив шрам на Петрушином лбу.

– Катались… С Лизаветой…

Съехали с горки, из окна Зимнего во двор, занесло санки, налетели на фонарный столб.

– До свадьбы, чай, заживёт.

– Отчаянная ваша тётя, – вставила, пытливо щурясь, Варвара.

– Она ничего не боится, – заявил инфант и оглядел сидящих. – Я на ней женюсь.

– Неужто? Тётя идёт за вас?

– Этого нельзя, выше высочество, – вмешался светлейший. – Вас не обвенчают.

– Остерман сказал, можно.

– Он ошибается. Православная церковь не разрешит.

Пухлые Петрушины губы надулись.

– Я когда буду царём, повелю.

Варвара и Дарья сдавленно хихикали, умилялись. Данилыч качал головой досадливо. Перемудрил Остерман. Воображал примирить все придворные партии посредством кровосмешенья. Кто-то наболтал царевичу, смутил отроческий ум.

– Дед ваш в юных годах не о свадьбе думал.

И до конца трапезы увлёк рассказами притихших детей, вспоминая былое – потешный полк Петров под Москвой, тиски солдатской одежды, страх, испытанный в первом бою, под холостой канонадой. А вдруг взаправду убьёт…

Стол отодвинут, уставлен прохладительными напитками, музыканты, игравшие под сурдину марши, грянули полонез. Инфант пригласил сестру; потом князь, хлопнув в ладоши, назначил дамский менуэт, подмигнул Марии. Инфант ей по плечо, но повёл уверенно. Варвара наблюдала с иронией.

– Лизавета, поди, натаскала.

Дарья растрогалась.

– Вырос-то как… Ростом деда догонит. И волосом, кажись, в него, чёрный, может, чуть посветлее.

Машке живости бы придать… Так ведь и с Сапегой – хоть бы кровинка на лице от танца. Юбку придерживает двумя пальцами, по правилам, указательным и большим, бела, спокойна, урок исполняет. А младшая – вон она, носится вокруг ёлки с Сашкой, мотает его, как котёнка, мушку налепила над губами, кокетка. Куклы заброшены. Её бы сватать, да очередь Машкина, Александре ждать. Худо вышло с поляком…

Угомонились, царевичу танцы наскучили. Пора показать покои верхние. Наталья осталась с девочками, Данилыч завладел Петрушей.

– Наше дело мужское. Пошли!

Дверь Ореховой открыл благоговейно. Свечи уже горели, лик государя сиял беспечальной молодостью. Голландия верфь, на руках мозоли… Мозоли? Что это, инфант не ведал, но, увлечённый рассказом, завидовал.

Мужское занятие – шахматы. Любимая игра царя, здесь фигуры, согретые им навечно. Некая таинственная искра теплится в недрах янтаря – дивного морского камня. Сокрытая мудрость… Неразлучный готов был всю Россию за шахматы усадить, а людей государственных понуждал к тому. Но Петруша, похоже, разочарован. Расставлял свою рать лениво, начал нетерпеливо, развернуть её не сумел и, прозевав ладью, слона, равнодушно сдался.

– Карты есть у вас?

Вопрос в самое сердце ударил. Карты… Ещё в Ореховой… Онемел Данилыч.

– Я умею, – услышал он из уст отрока. – Я с Иваном играю.

Ох, пристал Долгоруков!

– Что хорошего? Дьявол их изобрёл, ваше высочество. Ваш дед…

Гневный прочёл приговор коварной приманке для уловления душ, источнику всяческих несчастий, потом передал огорчённого инфанта Сашке. Княжич топтался за дверью. Известно – тянет похвастаться…

Убежали стремглав в гардеробную, застряли там. Одёжек разных – военных, цивильных, маскарадных – у Сашки сотня – рядятся мальчики, потрошат шкафы. То-то плезир Петрушке превратиться в драгуна, в венгерского гусара, в султанского янычара…

Прощались гости нехотя – небось всю ночь бы резвились. Данилыч проводил до саней. Лакеи несли подарки – редкие лакомства, снятые с ёлки, пудовый географический атлас, большую венецианскую куклу в дорогих шелках. Светлейший доволен. Визит западёт в сердца их высочеств, – где ещё в Петербурге подобный чертог! Зимний и сейчас, с новыми флигелями, беднее…

Взбудораженный дом затих не сразу. Задумавшись, князь отрешился от суматохи, – жена и свояченица, командуя челядью, наводили порядок.

Потомки великих мелки бывают… Кем изречена афоризма? Мелки, слабы для самодержавства, потребен перст указующий.

– Проводил жениха?

Варвара откуда-то… Кольнула острым плечом, задержалась, лицо лукавое – не скроешь, мол, догадалась.

– Заладили, – отстранился князь. – Жених, жених… Дитя ещё…

Поспешно, чуть не бегом к себе. Лакей запалил светильник, озарились делфтские изразцы, взлетели синие птицы, будто вспугнутые. Творя перед сном молитву, Данилыч унимал волнение. Зачем бежал от правды? Пора признаться домашним. Доколе таиться?

Секрета нет. Остерман посвящён уже. Если не врёт лукавец, заднюю мысль имел, излагая прожект.

– Вам дорогу очистил.

Сказал в беседе приватной и пояснил – церковный запрет известен ему, не настолько наивен. Огласил прожект, чтобы протест возбудить, рассеять толки. Елизавете за царевичем не быть, также и другим девицам августейшей фамилии. Родство даже троюродное препятствует браку.

Невеста инфанту есть. Дочь первого вельможи, имперского принца. Союз напрашивается…

– Мне ли учить вас, – извинялся немец. – Прозорливость ваша… Было бы странно в ней усомниться. Я позволил себе пойти вам навстречу…

Ишь, доброхот…

В точку попал ведь. Данилыч свыкался с замыслом, давно зародившимся. Дочь Алексашки-пирожника – царица… Завопят родовитые. Но если Голицын поддержит… А как отнесётся цесарь? Свояк ведь будет – по-русски… Разом с двумя династиями соединятся Меншиковы. Что ж, заслуженно. У Машки-то кровь боярская, хоть и разбавлена подлой.

Забыт пирожник, забыт…

Воцарение Петра Второго, здраво судя, прибыток ещё неполный. Машкина свадьба – завершение логическое. Два акта, связанные один с другим. Позиция первого вельможи сим венчаньем упрочится. Регент взрослому суверену – фигура лишняя, так авось тестя послушает.

Теперь от царицы зависит. Без её согласия дело не сделается. Завещанья-то нет. Обусловить в нём чёрным по белому женитьбу наследника, чтобы невесты не искала иной.

Догорают свечи в спальне, слуга, поплевав на ладони, гасит. Померкли голландские изразцы, а птицы словно вьются, машут крыльями в темноте, кричат тревожно. Последняя мысль, на пороге Морфея, – о Неразлучном. Благословляет камрата или негодует? Уж, верно, явит какой-нибудь знак.