Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 167

Увы, не дожил Пётр! Гости не увидят великого монарха, прославленного в Европе.

– Звать сюда… Показать, какое есть у нас искусство.

Тронула ногой рычаг. Фигура вздрогнула – раздражённо, как показалось Данилычу. Отозвался хмуро.

– Воск, матушка… Видали они… У себя видали подобные куншты[321] .

Надломила брови, смолчала. Груб бывает Александр. Ему многое простить можно – открыл ведь гнездо злочинцев, давит их, обороняет трон.

Исчез и неизвестно где обретается доверенный царевны Имеретинской. Федос у неё бывал. Подозрительно… Данилыч, убедив царицу в существовании заговора, поверил и сам. А строптивости поубавилось у Катрин, хоть и заносится При восковой фигуре особенно.

Ох, суеверие! Кукле поклоняется!

Бог с ней, послушна всё же!.. С чем ни придёшь – с приговором федосовцу или со счетами академическими, – не прекословит. Да и как ей иначе? Кто напомнит суждения и прожекты государя, собранные камратом, свято хранимые в губернаторской конторе. Память-то бабья, да ещё затуманена венгерским вином, которому владычица всякий день воздаёт почёт.

Что есть Академия?

«Собрание учёных искусных людей, которые не токмо науки знают, но через новые инвенты оные совершить и умножить тщатся».

Секретарь прочёл разок светлейшему, и довольно. Данилыч передал царице слово в слово. Обязана знать и говорить на аудиенциях.

Что надобно сему синклиту?

«Здравый воздух и добрая вода и положение того места было бы удобно, чтобы от всех стран можно было надёжно приходить, так же и съестное было бы в довольстве».

Петербург, парадиз любезный, – иного места фатер не мыслил. Науки указал физические, математические, историю, языки, политику. Отчего нет богословия? Спросят ведь профессора! Ответствуй – у нас оно по духовному ведомству. А юриспруденция почему упущена?.. Она в нашем отечестве не созрела, понеже старые законы обветшали, а новые ещё не утвердились. Отличие от Европы в том ещё, что там Академия – учреждение добровольное, у нас же она на коште государственном. Почему? Поди-ка поищи жертвователей!

– Помещики, что ли, раскошелятся? Большие бороды, что ли? У нас и богатые господа в дикости, яко в дерьме.

– Пфуй, Александр!

– Прости, владычица моя! Внуши иноземцам – казённый кошт есть гарантия, нужды ни в чём не испытают! Соболей, куниц накупят.

Ещё чего спросят профессора?

Им ведь подай слушателей. Царь прослыл в Европе ревнителем просвещения. Рады бы похвастаться, однако…

– Гимназиум, – вздохнула Екатерина. – Глюк был святой человек. Нет Глюк.

Погрустнела, повторяя «гимназиум, гимназиум», взяла с подлокотного столика у кресла кружку, помянула пастора. Да, похвалиться нечем. Убого выглядим перед Европой. Цифирные школы, заведённые в столице для мастеровых, – и те рассыпались. При епархиях в Москве, в Киеве числятся ученики, сотни их, а много ли выучилось? По пальцам перечесть можно. Духовное ещё зубрят кое-как, светские науки в загоне.

– Не до того было, матушка. Офицеров обучаем. Вон Морская академия. Флот пестуем, как зеницу ока. Государь завещал нам… Рано или поздно, матушка, придётся ведь драться с морскими державами. Дай только окрепнуть… Ну, этого-то не говори! Скажи – воевали, тяжело воевали, двадцать один год. С университетом повременить надо. Профессор привезёт с собой одного-двух штудентов к нам на прокорм. И ладно пока…

Екатерина, внимавшая преусердно, вдруг поморщилась:

– Штуденты…

Рассказывал Глюк, вспоминая молодые свои годы. Скандальная публика, пиво хлещут без меры, издеваются над почтенными бюргерами, дерутся на шпагах. Дурацкая забава – колоть друг дружку… Нет, такого безобразия она не допустит.

– Скрутим, – пообещал Данилыч, подавая сметы для высочайшей подписи. – Полицию приставим.

– Дуэли – пфуй! Не терпеть!

Сама вызвалась объехать здания, приготовленные для Академии. Горевал губернатор – работы на Васильевском задержались. Уж он толкает Трезини[322] – главного зодчего… То досок недовоз, то кирпича. Кунсткамера пока в старом доме, новую ещё устраивают внутри.

Экипаж колыхался, расплёскивая лужи, с натугой влезал на мостовую, выложенную лишь на площади да у особняков вельмож. У палаца Шафирова, где контора Академии, настил крепок, а подле некоторых домов, нанятых для профессоров, доски подгнили, провалились в топь или вовсе их нет. Самодержица гневалась.

– Воевали, матушка, не успели. Долби им. Тебе с учёными шпрехать[323] , не мне одному.

Спросят – кто президент Академии? Должность волей государя выборная. Наше дело предложить. Кого? Блументроста – больше, пожалуй, некого.

– Его и выберут, – решила самодержица. – Эй, Александр! Где Орфиреус?

– Разбойник он.

Сто тысяч выманивал за вечный двигатель. Однако деньги вперёд, верь на слово и плати! Ещё есть делатели золота – тоже ловят глупцов.

– То науки ложные, матушка.

– Нехорошо, Александр…

– О чём ты?

– Австерия, Александр…

На Троицкой площади она, почти рядом с академическими зданиями. Штудентов притянут «Три фрегата», да и профессоры повадятся. Попадут в дурную компанию.

– Не надо им ходить.

– Матушка! Привяжем, что ли?

Устал с ней Данилыч. Потом вместе с Блументростом составил указ ей на подпись. Велено приезжих «кормить в том же доме, дабы ходя в трактиры и другие мелкие домы, с непотребными обращаючись, не обучились их непотребных обычаев и в других забавах времени не теряли бездельно, понеже суть образцы такие: которые в отечестве своём добронравны, бывши с роскошниками и пьяницами, в бездельничестве пропали…»

Привязала и думает – крепко.

Из новой Кунсткамеры, где мастеровые отделывают башню-обсерваторию, из шафировского дома, где красят, клеят шпалеры, травят в подвалах крыс, Данилыч жалует к Ушакову.

Глава Тайной канцелярии, сенатор и генерал, розыскных дел великий умелец самолично допрашивает арестованных по делу Федоса, список коих растёт. Грузный, лысый, сидит, скинув камзол, в рубахе – жара в застенке банная.