Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 160

Права есть – нету земель.

– Поверьте, мой друг, я не меньше вашего желаю, чтобы русские были задвинуты в прежние границы.

Признание, ставшее частым у Кампредона. Говорил об этом кавалеру ла Мотрей, к счастью, отбывшему из Петербурга, писал в Париж. Оправдывал безуспешность своей миссии. Теперь вот парирует наскоки Вестфалена.

– Англия не нападёт. Побудить Георга я не берусь. Нужен повод со стороны России.

– Так что же – ждать?

– Поспешность нужна… как это здесь говорят? Для ловли блох. Я утверждаю, русские при Петре достигли вершины могущества и сейчас – только вниз…

Он был уверен, рано или поздно соотечественники воздадут должное его проницательности, его таланту. Прочтут донесения, мемуары. Пускай де Бонак кичится орденами – султанским и царским. Ему-то в Стамбуле полегче было…

– Русские не зевают, – сетует датчанин. – Людей на верфях… Муравейники… Линейные корабли, экселенц, линейные…

Исхудал посол, болен желудком. От нервов недуг… Конечно, в Финском заливе, в шхерах всё решают галеры. Большим судам плыть далеко… Но флоты Англии, Франции, Дании – заслон серьёзный. Опаснее русских.

– На юг их направить, на юг, – кипит Вестфален. – Франция, простите меня, не сумела.

Упрёк нравится Кампредону. За что превозносят де Бонака? За что? Он щурит хитрые глазки, терпеливо поучает младшего партнёра. На Пруте русские едва не сломали себе шею[307] . Шанс был упущен. Вероятно, не последний…

– Обратимся к Балтике. Покамест ситуация в пользу русских. Кстати, известно ли вам, что в Швеции мастера из Петербурга? Помогают союзнице, чинят военные суда.

– Вот видите!

У датчанина узкие белые, почти детские руки. Кожа нежная, прозрачная. Резко размешивает шоколад, проливает на блюдце. Неуравновешен.

– Если бы я мог поговорить с моим королём…

– Перенесу вас на крыльях, – смеётся француз. – Что вы скажете ему?

– Вы спрашиваете! Он должен прямо снестись с Георгом. Война! Зачем русские выходят в море?

– Морская прогулка.

– Да, так всем отвечают. Но Екатерина дала понять… Для неё интересы зятя… семейные узы… Как это провинциально, экселенц! Выпирает происхождение. Между тем страна голодает, погрязла в рабстве. Странный народ, экселенц! Непостижимый народ.

Он тоже рассчитывал: после смерти Петра мужики, солдаты, измученные войнами, восстанут, вернутся старые порядки, столицей снова станет Москва, ослабеет государство.

– Пётр сумел соблазнить, околдовать… Чем? Он унёс тайну в могилу. Народ, который за ложку мёда съест мешок соли…

Утомлённый страстным монологом, Вестфален вытер платком потный лоб. Пахнуло мускусом. Запах любит мужественный – отметил про себя Кампредон. Подбивает плечи сюртука ватой.

– Величие, мой друг, величие. Его ждут правители, жаждут и народы. После как-нибудь пофилософствуем… Войны не будет… Пока, в нынешнем году не будет. Царица грозит, голштинцы машут кулаками, но министры против. Меншиков сплотил их… Я полагаю, война отсрочена, судьба дарит нам время. Важно использовать… Мы должны вырвать Швецию из русских лап.

– Но при Карле Фридрихе…

– Бросьте, милый мой! Он ничтожество. Сам по себе он никому не нужен. Шлезвиг? Провинции, отнятые русскими, подороже стоят. У шведов свои расчёты. Я имел интересный разговор с Бассевичем. К тому же сюда едет шведский посол.

– Ставленник русских.

– Так порешили? Не торопитесь! Конечно, совещаться с ним мы будем порознь – вы, я и Бассевич. Цедергельм тонкий политик. Цель у нас, надеюсь, будет единая.

Собеседники ещё более понизили голос. Лакей Пьер напрасно вжимался в дверь.

Иосиас Цедергельм[308] , среди товарищей Юсси, в России не новичок. Вместе с офицерами штаба после Полтавской битвы оказался в плену. Сибири он избежал – видный сподвижник Карла, член риксдага был на особом счету. Участвовал в шествии побеждённых через Москву, шагал в одной из первых шеренг.

Был замечен Петром.

Война ещё длилась, когда начались консилии об обмене пленными. Кого послать в Стокгольм? Шведа, честного шведа. Царь поил Юсси, изучал. Швед смотрел в глаза прямо. Конец сомненьям положила Екатерина.

– Это честный крестьянин, – сказала она.

Родился барон в глуши, в лене Северный Юлланд, где отец корчевал лес, пахал землю.

Отпущенный под честное слово, пленник исполнил порученье и возвратился в Петербург. Обрести родину позволил Ништадтский мир. Изменился Юсси, некогда яростный поклонник Карла XII. На трибуне риксдага – кроткий пиетист[309] , лютеранин вольнодумный и любвеобильный. Притчей из Евангелия, а то и поговоркой из Северного Юлланда увещевал он партию патриотов. У них одно на уме – реванш, союз с Англией, война. Бесчувственны к бедам народа.

– Довоевались! Поля зарастают лесом, пахать некому. Где не пашут, там дьявол пляшет. Злоба сеет плевелы, злоба погубит род человеческий.

Он в партии голштинской, преобладающей. Глава её Арвид Хорн, премьер-министр, не раздумывал долго, кого послать в Россию.

– Ты послужишь Швеции как добрый христианин, – сказал он дружески.

Польщённый в душе, Юсси отказывался. Дипломаты хитрят, врут не краснея – нет, не привык он… Пора о душе печься, ведь за пятьдесят уже. Намерен завершить свои дни в благочестии, аскетически, как велят отцы пиетизма.

– Ты в России персона грата, – доказывал Хорн. – Будешь ангелом мира.

Русские близко. Стокгольм в смятении. Их прогулка морская – это, возможно, война с Данией. Швецию втянут. Карла Фридриха посадят на престол силой. Швеция обязана помогать ему. Шлезвиг, чёртов Шлезвиг!

Нужен новый договор. Герцог женился, стало быть, он вправе получить приданое.

– Но эстонские острова…

– Крохи…

Арвид отпер железный шкаф, хранящий самое секретное, вынул листки, исписанные мельчайшим, словно трусливым почерком. Сказал, что от Бассевича, вчера, с курьером.

«Осмелюсь заявить вашей светлости, что наступил благоприятный момент для того, чтобы возвратить Швеции её владения, отнятые в результате злополучной войны, и обеспечить ей в союзе с Россией роль не раба, а господина».