Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 158

– За неё, господа…

Пригубив, стонал с гримасой крайнего отвращенья:

– Горечь-то, ой!

Одна рифма сама возникла, другую сочинил на ходу, отвечая тосту Бассевича. Желания пусть исполняются, коли добра взыскуют.

– Добро да цветёт, злое в яму бредёт.

Экспромт имел успех. Захлопал даже Феофан, учёнейший ритор. Герцог ёрзал, вылупив глаза, тыкал министра в бок, требуя перевода.

От тостов светлейший отяжелел. На лугу, сопровождая царицу, балагурил через силу.

– Гляди, матушка, что за молодцы! Откуда родом? Ярославцы? Ура, красавцы! А вы чьи? Здорово, москвичи, румяны калачи!

Память подсказывала прибаутки старые – так ободрял, бывало, работных, зачинавших Петербург. Сирых, босых, согнанных из губерний сюда, на болото, на голод, на съеденье комарам, роившимся тучами.

Отшумела свадьба – и возлияния, тяготы обер-маршальские, огорчения взяли своё. Приболел, залёг в постель, у окна, открытого в Летний сад. Домой ехать отказался. Хорошо, что успел, готовя Салу, пристроить для себя покои. Позиция авантажная – её величество рядом.

Навестила болящего.

– Эй, Алексан-др! Я решила… Хватит вопить «ура». Пора оставить этот обычай. Стать европейцами.

– Мы русские всё же, мать моя.

Уже был разговор. «Виват» в горле застревает. Военным сие новшество не понравится.

– Зятю, небось, угодно?

Выпалил, рассердившись. Прогневил.

– Ты глуп, Александр!

– Спасибо, матушка! Однако, посуди – государь не менял. «Ура» – оно дорогое, полтавское… Хлещет из горла – а-а-а-а! Чуешь?

У неё свои доводы – с голоса герцога. Россия, Голштиния, Швеция будут действовать воедино. Понимай – добывать Шлезвиг, бить Данию, Англию.

– Я решила.

Новый припев, с недавних пор. Разумейте – именно я, самодержица, без чьего-либо наущенья…

Порешила также поручить герцогу Преображенский полк. Это Данилыч предвидел. Со смертью Петра полк лишился верховного шефа, а таковым должен быть член монаршей фамилии. Кроме голштинца некому… Вздумает своевольничать? Ну, средство найдётся. Гвардейцы надёжны. Ещё загодя, в апреле, князь возвёл пятьдесят унтер-офицеров в прапорщики, а сим манером и в потомственное дворянство. Командир-то покамест он…

В Семёновском – Бутурлин, имеющий шефом Екатерину. По зову князя привёл к его постели старших начальников из обоих полков. Новость выслушали, понурились. Данилыч щипал свой ус, подмигивал.

– Чай, герцог не волк. Мы, чай, не зайцы.

Спросил, нет ли жалоб. Сполна ли, всем ли выдано жалованье. Нет ли достойных для повышения в градусе или для награжденья. Представить список. Потом, смеясь, поведал:

– «Виват» велено кричать.

– Что ж, крикнем, – добродушно заурчал Бутурлин. – Труд не велик.

Данилыч кивнул.

– Значит, коли парад, так «виват». А служба службой, герцогу не встревать. От сей докуки вы избавлены. Ему устав наш не прочесть. Команды наши, не знаю, выучит ли… Говорите, господа, говорите! Служит воинство, служит, – а тужит о чём?

Бутурлин гладил пышные усы, отращенные недавно, генеральские.

– Толкуют насчёт войны, господин фельдмаршал. Везде толкуют – в полку, в народе, на свадьбе вот… Один голштинец ярился – «смерть датчанам!». Вестфален, датский посол, аж побледнел. Слышно, – матушка-царица в поход пошлёт. Верно или врут? Государь не велел ссориться с Данией из-за Шлезвига, малости такой.

– Не велел, – подтвердил князь. – Одним, без алеатов, ни в коем случае.

Договор с Швецией[306] , заключённый в прошлом году, незыблем. Условились обе державы добывать герцогу Шлезвиг уговором или оружием. О том секретная есть статья. Положим, не секретная уже – послу Франции известно.

– Продали?

– Кто разнюхал?

Фельдмаршал дёрнул плечом небрежно. Вздохнул, пошевелил пальцами.

– Секреты – вода, в горсти не удержишь. Сегодня тайное, завтра явное.

Мог бы назвать Бассевича, будь прямая улика. Ганноверец по рожденью почитатель Георга, короля Англии и Ганновера. Британского посла в Петербурге нет, так есть французский. Горохов докладывал – Бассевич с Кампредоном дружит.

Лакей Кампредона Пьер оказался падким на рубли. Один из молодцов Горохова к нему подсел в питейном доме, познакомился. Выведывал постепенно. Гости у посла по четвергам, разные гости – земляки, датчане, пруссаки. Дурачатся – один больше всех заячьего рагу слопал, другой по-поросячьи визжит неподражаемо. Что ещё? Неужто одни потешки? Нет – есть в компании избранные. Принимает их Кампредон поодиночке. Это Бассевич, датский посол Вестфален… Пьер подслушивал, но шептались тихо.

Поди-ка, с ведома герцога… Сказано царице, сказано и повторено – осторожнее с зятем, с министром его! Двуличны сии союзники. Сердится, не верит.

Не хочет верить.

Свадьба отзвенела, но не забылась. Угли на площади сгребли, в Неву скинули, дух ествы курится.

– Мне ломоть отсекли с баранью голову Во! А винцо господское слабое.

Кто не пробился к угощенью, тот слюни роняет, слушая. Отведал вчуже. Детям, внукам – скажет – гулял на свадьбе, сыт был и пьян, милостью её величества.

– Царевну, говорят, неволей к венцу свели. Так нешто девок спрашивают? Её государь сосватал.

– Жемчужина-то у ей! Видали в церкви?

– Король какой-то подарил, слыхать. Нам от всех держав уваженье.

– Вороные-то немецкие! Эх, вороные, чистый бархат!

Шестёрка да карета богатейшая – раскошелился прусский король. Матушка царица проехала в слободы, по набережной – дала людям поглядеть.

– Голштинцы отчалят скоро. И с Богом! Хлеб дешевле будет.

Вздорожало всё шибко последние годы. Кто виноват? Мнения различные. Недород из лета в лето, крайнее разоренье крестьянства, наплыв иноземцев.

– Везде шныряют, в соборе гвоздь хранится, с креста Господня. Шасть – немец! Епископ с поклоном, морген, морген. В руки дал. Немцу-то…

– Ой, грех!

– Пришлый человек извещал – отступили мы от истинной веры, потому и земля не родит.

– Едоков много. В Питере вот, не сеем, не жнём… Один с сошкой, семеро с ложкой.

– С сошкой-то я барский был, а здесь царский.

Адмиралтейский он – синий бострог, сапоги. Корабль «Не тронь меня», спущенный недавно, – вон на Неве! Любуйтесь! Силища морская, на страх супостатам.