Екатерина I - Сахаров Андрей Николаевич - Страница 142

Со дня основания столицы шёл второй год, резиденцией царя была бревенчатая пятистенка, раскрашенная под кирпич, а дом губернатора побольше, тоже деревянный, с золочёными наличниками. Он быстро обрастал сараями, амбарами, стойлами, конюшнями, избами для челяди, для солдат. Стёпка, одетый в короткий кафтанчик с кистями, по-польски, состоял сперва на побегушках. Найденный с горстью лакомых стручков в кулаке, получил фамилию – Горохов.

По царскому веленью открывались школы – молодые люди сели за буквари, за цифирь. Завёл обученье губернатор и у себя, с некоторыми беседовал особо. Стёпке было внушено, что родители его, несомненно, в небесах со святыми, ибо положили живот за царя, помазанника Божьего, за Россию. Погибнуть с ружьём в руке или с лопатой на сих великих работах, под носом у шведов – доблесть равная.

Помазанник заходил в дом запросто. Весёлый, приветливый, он покорил сердце найдёныша. Хозяин объяснял – царю неважно, кто кем рождён, он любит того, кто хорошо служит. Сделал же вот худородного другом своим, самым близким. Наградил чинами, именьями… Впрочем, всё это – строение, богатство – по сути царское. Люди России, имущество их – в руце монарха.

Стёпка ощутил гордость. И он, стало быть, царский. Служил с рвением; зло брало на шведов и на врагов царя отечественных. Отчего бояр в Москве – кичливых, толстопузых – не истребил под корень? Пожалел, воевать заставляет. Да годятся ли? В седло, небось, не влезут.

Познал Горохов грамоту, счёт, кратко геометрию. Назначенный в амбар, записывал привозимый из деревень провиант, пеньку, холсты, овчины. Семнадцати лет зачислен в собственную его светлости домовую роту, и год спустя он, властью княжеской, офицер, дворянин.

В военном мундире, куда ни пошлют, престижно. Езжай, поручик, в вотчину князя, – точно ли тамошний управитель лихоимец? Если виновен – арестовать. Обеспечь участок земли под мельницу, под завод, угомони канительщиков в губернской канцелярии, взяткой действуй или законом стращай! Разыщи мастеров делать хрусталь, ножи, кареты, замки, а нет таковых – вербуй охочих, определи учиться!

Война отдалялась, князь покидал столицу надолго. Адъютант скучал, просился на фронт. Мечтал о подвигах, а пуще всего хотел быть ближе к благодетелю, исполнять его приказы, похвалу от него услышать. Очутился в Померании, где русская армия теснила шведов.

В бой князь не пустил, удержал в штабе, и тут обнаружилась способность Степана к языкам. Заговорил по-немецки, затем с помощью пленного офицера по-шведски. Ещё нужнее стал Горохов – допрашивает «языка», пойманного шпиона, переводит речь парламентария либо дипломата союзной державы – Пруссии, Мекленбурга, Дании. Поднаторев в этикете, в танцах, в карточной игре, в комплиментах женскому полу, допущен был в бомонд[265] . Поручения имел деликатные…

Доверие к адъютанту – ныне капитану – полное. Должность, которую он занимает при Александре Даниловиче, нигде не обозначена, вслух не упоминается. Полицеймейстер Дивьер разнюхал, конечно, и негодует. Но как быть светлейшему, если на зятя положиться нельзя – навсегда ведь обижен.

– Зеваешь, батя, – сказал Горохов и съел пешку.

Солнце опускается в залив, в серую пустоту, полоска левого берега истончилась в дымке, рвётся, сумерки отъединяют княжеский бург – враждебные тени кругом…

– Весна скоро, Горошек. Совсем отрежет нас…

Тронется Нева – берега на неделю, а то и дольше будут разобщены. Репнин пока ещё в городе, тянет с отъездом… Подумывал светлейший загодя перебраться, чтобы присматривать за царицей неусыпно. Нет – чересчур явное выкажет беспокойство. Но глаз и ушей там, за Невой, надобно вдвое больше, втрое…

– Квартиру подобрал себе?

Месяц-другой поживёт капитан в доходном доме князя, что возле Адмиралтейства. Задача гласная – надзор за Галерной верфью, негласная – наставлять тайных доносителей и число их увеличить.

– Есть камора, батя.

– Соседи кто?

– Трубач царицы, Корнелий, австриец. И плотник с верфи, Леонтий, оброчный графа Шереметева.

– Ноев ковчег. Добро. Стерпишь трубача?

– Чай, не оглохну.

Сколько же денег выделить на расходы? Прикидывает. Мелюзге – мелкие подачки, персонам более значительным – лучше подарки, чем чистоганом. Например, статс-даме её величества…

– Подкатись, Горошек!

Мужчина ладен, плечист, морда лопается – какая девка прогонит! Уши вот оттопырены, а то – Аполлона лепи с него.

– Примять бы тебе уши утюгом, что ли… Действуй, Степушок! Степушок-петушок… Атакуй курочку!

Прозвищ для него – ласковых, шутливых, а то и с издёвкой – не меньше, чем некогда у царя для друга Алексашки. Так, со смешком и как бы потешаясь, обсудили секретную кампанию. Горохов внимает, преисполненный восторга. Ради князя-благодетеля улестит и обманет, полюбит и разлюбит. Женат кавалер, но супруга пребывает безотлучно в поместье под Калугой, ибо сырость питерская ей вредна.

Исчезло светило в море, темнеет в Ореховой, а Пётр на портрете до странности долго сопротивляется тьме. Рыцарские латы неразличимы уже, рука, сжимающая жезл, едва мерцает, а лицо, пышущее молодостью, сияет будто живое.

– Благослови, государь!

И Горохов поднял глаза – с обожанием, молитвенно.

– Карау-л!

Пьянчуга брёл как во сне, свалился в сугроб, потерял шапку. Затем, потрогав свои сивые патлы, завопил ещё громче:

– Кара-ул-л!

Орал истошно, разевая беззубый, цингой изуродованный рот С берега сполз на карачках, заковылял, спотыкаясь, набивая синяки, по торосистому льду.

– Тихо ты! – кричали ему – Эва таракан!

У полицейских мода – все как один отращивают длинные, висящие книзу усы. Схваченный за грудки, пьянчуга бессмысленно таращил белёсые глаза. Невдомёк ему было, что шёл прямо наперерез траурной процессии.

Гроб с телом Петра несли из Зимнего в церковь Петра и Павла. Нева замёрзла крепко, весь Питер высыпал на Неву.

«А понеже он, Онисим, напился до беспамятства и отчего кричал караул сказать не мог, дано ему батогами десять ударов».

Красный гроб на мужских плечах и следом золото, костры золота на бархате подушек. Шагают гвардейцы – зубы стиснуты, руки вытянуты – не дай Бог уронить священную ношу короны Великой, Малой и Белой Руси, Астраханского царства, Казанского, Сибирского. Следом два полковника ведут под уздцы любимую лошадь Петра, носившую его в сражениях.