Степкино детство - Мильчик Исай Исаевич - Страница 15

Степка подошел к мальчикам.

— Забросишь, Власка? — спросил он.

— А то нет? Враз брошу.

— Хвастаешь?

— Ну сказал брошу — и брошу.

— Руку даешь?

— Руку не дам. Руку давать — обновы не видать, а побожиться — побожусь.

Суслик торопливо сунул Степке ладонь.

— А я, пусть без обновы, я и руку даю, и божиться стану.

— Ну, божитесь оба!

— Лопни глаза, — начал Суслик.

— Лопни глаза, — громко повторил за ним Власка и, осторожно скосив глаза на Степку, добавил шепотом: — Бараньи.

— Отсохни руки, — тряс головой и клялся Суслик.

— Отсохни, — громко говорил Власка и шепотом добавлял: — Рукава.

Степка насторожился.

— Стой! — крикнул он Власке. — Как рукава? Отводной божбой божишься, обманщик! Не мирюсь! Не буду мириться!

Суслик схватил его за плечи.

— А со мной за что? Я ведь правильно божусь! Хочешь, я его по башке смажу? Хочешь?

— С тобой мирюсь, — сказал Степка.

— Ага! И палец дашь? — обрадовался Суслик.

Степка согнул крючком мизинец правой руки и протянул его товарищу:

— На!

Суслик зацепил Степкин палец крючком своего мизинца и потряс его.

— И со мной! — сказал Власка и протянул Степке свой мизинец.

— Ладно уж!

— Ну вот якши, и помирились, — сказал Суслик. — А тебе, бабий шепот, на вот добавку! — и он шлепнул Власку ладонью по затылку.

Власка зашарил по волосам:

— Что лезешь, черт! Видишь, шишку поставил.

— Что? Шишку? Да тебя об этот камень ударь — и то шишки не будет.

Степка развел ребят.

— Ну, довольно орать. Посмотри, Суслик, что там Глухарь-то?

Суслик высунулся из-за камня.

— Сидит! Так на пороге и закис. Заснул, должно. Ну, живо, пошли-поехали!

Степка с Сусликом кошками кинулись на забор. Раз — одна нога на заборе, два — другая, три — прыжок на улицу и — полный ход.

Перегоняя друг друга, Степка с Сусликом понеслись на звонаревский двор.

А за ними, поотстав, бежал Власка.

Глава IX. Мертвый калмык

Оба полотнища звонаревских ворот были настежь распахнуты. Звонаревы были богатенькие, у них все под замком, а тут — на вот — заходи кто хочет. Значит, не врал Суслик про покойника, значит, неладно у Звонаревых, если ворота настежь.

Рыжая дворняга Лютра, дремавшая в тени будки, загремела цепью, вскочила на ноги, хотела было залаять, но, увидев знакомых ребят, только раскрыла рот и зевнула.

Степка оглядел двор: все так, как и всегда. Пахнет прелыми сетями, вяленой рыбой. На веревках вдоль и поперек развешены драные невода. Два знакомых ловца-калмыка, раскосые и черные, сидя на корточках и посасывая свои трубочки, чинят невода деревянными иглами. Направо, под навесом, навалены груды старых парусов, налево громоздятся наставленные одна на другую рыбные бочки. Всё — как всегда. Будто и покойника никакого в доме нет.

— Эй, знаком, — разлетелся Суслик к ловцу, сидевшему около опрокинутой бударки, — который тут померший калмык?

Калмык даже не взглянул на Суслика. Он только тряхнул своими жесткими, как проволока, волосами: отвяжись, дескать.

Другой, тоже не глянув на ребят, продолжал сосать свою трубочку, цыкая сквозь зубы слюной.

Суслик потоптался на месте, повертел головой туда-сюда и вдруг присел на корточки рядом с калмыками.

— Степка, там еще один есть, за неводами. Может, он знает.

Степка и Суслик подлезли под невода и у самого забора увидали старого, незнакомого калмыка в фартуке, облепленном рыбьей чешуей. По фартуку видно — солильщик. Старый калмык сколачивал топором из бочечных досок длинный ящик и тоже посасывал трубочку.

— Эй, Очир, Таджи, Харцхай, — перебирал Степка все калмыцкие имена, — может, знаешь, где тут померший калмык?

Солильщик всадил топор в доску, вынул изо рта трубочку, выколотил ее о ладонь и махнул трубкой на хозяйскую горницу.

— Ага-бага, туда бегай.

— К Звонарихе в горницу? — удивился Суслик. — Нет уж, сам иди к этой карге. Лучше здесь подождем.

Вдруг Власка крикнул:

— Ребята, а ведь это он гроб делает.

Степка с Сусликом переглянулись.

— А ведь верно, — сказал Степка. — Ай да Влашка-Мордашка! Смотри, Суслик, длинный какой, как раз для человека. Давай, ребята, ждать.

Степка прикатил бочку, поставил ее против горницы и уселся на нее, поджав под себя ноги.

Власка и Суслик тоже прикатили по бочке и уселись рядом с ним.

Сидели и ждали — вот уложат в гроб покойника и на кладбище понесут. А пока принялись самопалы ладить.

Степка содрал с бочки обруч и гнул для самопала дугу. Власка вытащил из кармана самодельный ножичек, из-за пазухи — камышовые палочки и принялся строгать стрелы. Обстругает Власка палочку — и передает Суслику. Суслик налепит на кончик кусочек смолы — и стрела готова.

Каждый делал свое дело — и все молчали.

Вдруг Власка перестал строгать и сказал:

— А я вот что все, братцы, думаю: крещеные калмыки, нашей они веры или татарской?

Суслик, прищуривая глаз на стрелу — не кривая ли, — ответил:

— Не братец ты нам — это раз; и не нашей они и не татарской — два.

Власка поднял глаза на Суслика, поморгал и спросил:

— А какой же, по-твоему?

— Какой? Известно — своей, калмыцкой. Видал у них в хуруле[18] — они там крещеные, некрещеные — все равно своим идолам кувыркаются.

— Значит, по-твоему, ихним мертвым и пятаки на глаза не кладут?

— Пятаки — это русским кладут, а калмыкам — гривны. У них глаза маленькие, к чему им пятаки.

— Врешь, пятаки.

— Нет, гривны.

Суслик с Влаской — стрелы в стороны и с бочки долой.

— Спорим — пятаки!

— Спорим — гривны!

— Ух ты!

— Я тебе!

Степка отложил свою дугу и спросил:

— На что спорите?

— На что? — Власка озабоченно почесал голову. — Вот на что: если я выиграю, он купит мне стакан сбитню, а если я проиграю, он смажет меня по щеке. Только, чур, ладонью и только раз. Слышишь? При Степке говорю: только один раз.

— Ладно, — согласился Суслик. — Зато и стакан маленький куплю: за грош.

Спорщики крепко сжали друг другу руки и подошли к Степке.

— Степка, разними.

Ребром ладони со всего маху Степка ударил по рукам ребят:

— Чур, казло-мазло, запечатано.

Тут вдруг заскрипела дверь горницы. На крыльцо вышла Капка-Цапля — голенастая девчонка, в чирках на босу ногу.

Вся слобода хорошо знала Капку, приемыша Звонаревых. Звонариха посылала сироту Капку по дворам собирать арбузные и дынные корки для звонарихиной коровы. Девчонка она была хорошая, добрая, с каждым поделится, что у нее есть, спроси о чем-нибудь — все расскажет.

Капка перегнулась через перила крыльца и звонко крикнула:

— На что спорите, мальчики?

— На плюху, — ответил ей Степка, — а у тебя заложим, чтобы целей была.

Капка проста-проста, а поняла, что ни за что ни про что хотят влепить ей плюху.

— Я те заложу! — И она тряхнула косичкой. — Вы-то, дураки, пристали давеча к калмычинам — я ведь видела из окошка, — а они по-вашему ни бельмеса не знают. А покойник-то, вот он, в анбаре, за горницей.

— Ври больше. Покойников в амбарах не кладут. Покойники лежат в горницах, в переднем углу.

Длинноногая Капка мигом сбежала с крыльца.

— Лопни глаза, не вру. Ей-бо, в анбаре. — Капка оглянулась на горницу. — Мамынька велела положить. Хоть, говорит, он и крещеный, а все-таки калмык, пущай лучше в анбаре. А теперь — ух, мальчики! — Капка выпучила глаза на ребят. — Бог-то теперь ее за это и наказал: дерет ее, посинела вся, ногами дрыгает. Хочет мамынька меня ударить, а рука-то у ней все мимо, мимо.

— Да ну тебя с твоей мамынькой, веди в амбар, — перебил ее Степка.

Капка сразу зашагала к амбару — длинная, на голову выше Суслика. За ней шагали Степка и Суслик. Позади всех — Власка.

Короткая косичка вскидывалась у Капки на шее, стоптанные чирки на босых ногах звонко шлепались о пятки. Мальчики еле поспевали за ней.