По ту сторону ночи - Устиев Евгений Константинович - Страница 57

— Ну, это не так уж страшно.

— Конечно, нет, спи!

Сережа, вздохнув, повернулся на другой бок. Засыпая, я все же решил сократить дневной рацион, чтобы растянуть наши запасы на больший срок, чем предполагалось.

Ночью прошел короткий дождь. Благодаря плащам мы не промокли, но шерстяные одеяла отсырели, и пришлось сушить их над костром.

К концу третьего дня показалось устье Анмандыкана. Необыкновенно привлекательная долина, пойма которой заросла парковым лесом, а на склонах поднимались причудливые скалы розового сиенита, не разогнала растущего в моей душе беспокойства. Найдем ли мы лагерь в условленном месте?

Огибая нависшие над водой скалы, тропинка взобралась на крутой левый склон; внизу открылся широкий простор. Напрягая зрение, мы обшариваем взглядом все полянки. Увы, нигде не видно ни дыма от костра, ни палаток.

— У них всего три палатки. Их можно спрятать за любым деревом, — утешаю я Сережу, который не скрывает горького разочарования. — Попробуй крикнуть погромче, авось услышат и откликнутся!

Долина Анмандыкана раскинулась не меньше чем на полтора-два километра. Сережа поднимается на большую глыбу, складывает руки трубой и, повертываясь на все стороны, кричит:

— Э-эй, э-эй, э-эй!

Звонкое эхо отразилось от скал на нашей стороне и глухо отзывается у правого склона долины.

— Никого!

— Давай крикнем оба!

Долина вновь отвечает молчанием.

— Может быть, все в маршруте?

— Невероятно! Лагерь нельзя оставлять без при- смотра!

За долгий сегодняшний день, приближаясь к цели и на ходу перебирая события последних дней, я не раз гнал подозрение, что в устье Анмандыкана нас не ждут. Все же до последнего момента во мне жила надежда. Теперь я сильно обескуражен и смущен. Вместо встречи с друзьями и отдыха после трехдневного пути мы наткнулись на пустоту и молчание. Во мне растет тревога за исход путешествия и даже за нашу судьбу. Сейчас, когда осталось сделать последний шаг к цели, я остро чувствую усталость. Сказывается долгая ходьба по таежному бездорожью, тяжесть ноши и томительная неуверенность. Кажется, то же самое испытывает Сережа. Он осунулся, в глазах исчез веселый огонек, губы плотно сжаты. А впрочем, может быть, наша тревога преждевременна?

— Крикнем последний раз, а потом спустимся к пойме. Поищем лагерь или какие-нибудь следы, которые раскроют загадку.

— Как вы думаете, может ли звук наших голосов проходить верхней частью долины, так что где-нибудь внизу его не слышно?

— Трудно сказать. Правда, многократно отражаясь от препятствий, звук идет очень сложными путями. Даже в театрах с их хорошо рассчитанной акустикой встречаются места, где звук со сцены почти не слышен.

Мы осторожно сползаем по осыпающемуся склону и, перейдя узкую протоку, оказываемся в пойме Анмандыкана. Небольшие тополевые рощицы чередуются с прозрачными лиственницами, зарослями тальника, ольхи и густым подлеском из шиповника, смородины, жимолости и голубики. Великолепное разнотравье доцветает на больших полянах, скрипят кузнечики, порхают стрекозы. Пересекая одну поляну за другой, доходим до берега реки. Впереди широко разлившийся перекат со сверкающей под солнцем и бьющейся между камнями водой.

— Какое замечательное место для лагеря!

— Да, лучше не придумаешь: трава, вода, дрова — все на месте! Был бы только лагерь!

Но лагеря нигде не видно. Мы идем вниз по течению, поглядывая в стороны и пытаясь найти хоть какие-нибудь признаки человека. Время от времени я кричу: «Э-о-эй, э-о-эй!» Сережа влезает на самые высокие деревья, вглядывается в чащу и молча спускается обратно.

На закате мы подходим к Омолону. Большая быстрая река катит мутные волны между зелеными берегами. Здесь еще пустыннее, чем в долине Анмандыкана. Я прекращаю поиски.

— Партии Кейвуса тут не было. От лагеря остается так много следов, что мы не могли их пропустить. Вернемся к Анмандыкану и заночуем, а завтра отправимся вниз по Омолону.

Через полчаса мы уже собираем сушняк для костра и готовим место для ночлега. Обманутые надежды на встречу и отдых делают нас молчаливыми. Мне кажется, что Сережа считает меня виновным в неудаче: ведь мы могли спокойно ждать лошадей на метеостанции! «Но должен же он понимать, — спорю я с ним мысленно, — что, задержавшись здесь, мы сорвали бы планы в другом месте! Кто же мог предполагать, что Кейвус так нарушит сроки работы и подведет нас! А вдруг с его партией что-нибудь произошло? Мало ли что может случиться в тайге! Тем более я должен был что-то предпринять, а не оставаться в пассивном ожидании на метеостанции!»

На рассвете, пока Сережа досматривал последние сны, я тихонько поднялся с постели. В нескольких шагах or угасшего костра, над заводью склонился ствол давно высохшей лиственницы. Еще с вечера я заметил здесь небольшой прозрачный омуток, в котором обязательно должна быть рыба. Едва проснувшись, я вспомнил про него; именно в это утро нам нужно поесть плотнее, чем позволяют наши запасы. Их немного: три банки консервов, две-три горстки риса, чай, сахар, соль и буханка черствого хлеба. Рыба к завтраку будет кстати!

Солнце еще не поднялось над лесом, хотя огненные стрелы уже бороздят розовые обрывы над рекой. В этот ранний час добыть кузнечиков невозможно, а черви в песчаном грунте не водятся. Я раскрываю заветную коробочку и выбираю маленький крючок с изящной мушкой, искусно связанной из золотистого петушиного пера и красной шелковинки. Это подарок одного из моих давних друзей, проводника-якута. Мушка великолепна. Она всегда падает на воду крылышками вверх, а жалом крючка вниз. Я бы никогда не смог сделать ничего подобного; нет навыка и слишком грубые пальцы.

Срезав гибкую тальниковую удочку и подвязав к ней леску, я осторожно подхожу к берегу. За растопыренным корневищем видна заводь, на которой медленно кружится желтый листок. Так и есть! Сквозь пелену воды темнеет спина крупного хариуса. У меня захватило дыхание. Какой великан! Я отступаю назад и прячусь за деревом. Потом, прикинув взглядом расстояние до хариуса и немного удлинив леску, пускаю мушку по течению. Увлеченная струей, она проплывает под сухим деревом и, попав в заводь, тонет неподалеку от хариуса. Я напрягаю руку и с бьющимся сердцем предчувствую стремительный бросок в живую тяжесть подсеченной рыбы.

Но хариус чуть поводит хвостом и, блеснув чешуей, лениво отходит в сторону. Неужели ему не нравится приманка? Стараюсь подвести мушку еще ближе. Хариус опять уходит от крючка и спокойно застывает в воде на дальнем конце омута. Там мне его не достать.

Я меняю тактику. Перейдя пониже и встав за кустом, забрасываю леску с таким расчетом, чтобы крючок его касался воды и висел на натянутой леске, не погружаясь. Золотистые крылышки искусственной мушки трепещут и вот-вот взлетят в воздух. Хариус сильно ударяет хвостом и молнией кидается к крючку. Я вздрагиваю и невольно отдергиваю руку; мушка вспорхнула вверх, рыба блеснула чешуей и гулко шлепнулась о воду. Проклятие!

Я громко чертыхнулся и, твердо решив сохранять спокойствие, вновь забросил крючок на воду. Хариус долго притворялся равнодушным. Еле касаясь воды, крючок плясал то прямо над его головой, то далеко в стороне. Он плавал, взлетал к небу, исчезал, опять появлялся. Наконец хариус не выдержал. Рывок! Удочка резко согнулась; я подсек, и тяжелая рыбина сверкнула над поваленным деревом и шумно забилась на песке. Я бросился к ней.

— Вот это штука! — услышал я восхищенный голос. Сережа только что открыл глаза и еще не сбросил с себя одеяло и плащи.

До следующей стоянки Кейвуса не меньше тридцати километров. Мы уже втянулись в ходьбу, и расстояние не кажется страшным, но все же я тороплю Сережу с выходом.

Около девяти часов, съев наваристой ухи и забросив на плечи полегчавшие рюкзаки, мы покинули долину Анмандыкана.

— Ну, теперь им некуда деться! — бодро улыбается Сережа. — К обеду будем в лагере!

— По Омолону проходит вьючная тропа на Охотское побережье; хорошо бы ее найти!