Мост через вечность - Бах Ричард Дэвис - Страница 49

Я сходил и принес из трейлера маленький веник, который нашел там в нашем небольшом шкафу. Она сидела на краю кровати.

– Вот этот веник – твой рычаг управления, – сказал я. – Давай сделаем все вместе. Мы будем кружиться прямо здесь на земле до тех пор, пока тебе не наскучит.

– Мне не скучно, мне страшно!

– Тебе не будет страшно. Итак, представь себе, что веник – это рычаг, а твои ноги находятся на рулевых педалях. Сейчас ты летишь высоко в небе, горизонтально и вперед. Теперь ты отводишь рычаг назад медленно-медленно, а нос планера при этом уходит вверх. Затем планер начинает замедляться и почти останавливается так, как тебе нужно. И тут ты возвращаешь рычаг назад, и нос уходит вниз. А ТЕПЕРЬ ты до упора нажимаешь на правую педаль, вот так, а рычаг держишь в прежнем положении. Дальше сидишь и считаешь обороты; раз: два: три: считаешь сколько раз пик Монтесумы обернется вокруг кабины. На счет «три» выравниваешь левую педаль и в то же самое время подаешь рычаг вперед, чуть дальше среднего положения. Тут планер перестанет вращаться, и его нос плавно поднимется вверх до горизонтального положения. И это все. Разве это так трудно?

– Здесь, в трейлере, не трудно.

– Сделай это еще несколько раз, и в воздухе тоже будет не трудно, вот увидишь. Со мной когда-то случилось то же самое, и я знаю, о чем сейчас говорю. Я тоже ужасно боялся штопора. Итак, еще раз. Вот мы летим горизонтально. Ты отводишь рычаг назад:

Штопор – это самый сложный урок во всем курсе основ полета. Такой страшный, что правительство много лет назад выбросило его из списка требований, предъявляемых к ученикам летных курсов: они доходили до штопора и заканчивали обучение. Но чемпион страны по планеризму Ласло Хорват, которому принадлежит Эстрелла, настаивал на том, чтобы каждый ученик изучил выход из штопора, прежде чем он перейдет к свободной программе. Сколько пилотов погибло, потому что они попали в штопор и не смогли выйти из него? Слишком много, считал он, и этого не должно происходить в его полетном центре.

– Теперь ты хочешь, чтобы планер пошел вниз, – объяснял я ей. – Это то, что должно произойти. Ты хочешь, чтобы нос был направлен прямо вниз, а мир закружился вокруг тебя! Если этого не происходит, ты делаешь что-то не так. Еще раз:

Для Лесли серьезным испытанием было столкновение с этим страхом и /`%.$.+%-(% его, когда она училась летать на аэроплане, у которого не было даже мотора для стабилизации движения.

У меня тоже было испытание, но не связанное со страхом. Я пообещал, что научусь у нее любви, откажусь от своего устоявшегося идеала Совершенной Женщины и дам возможность Лесли подойти к себе так близко, как она меня подпустит. Каждый из нас доверял доброте другого – в этом спокойном месте не было колючек и кинжалов.

Идея поселиться в трейлере среди пустыни была моей. Если мы не выдержим изоляции от мира, то я предпочитал, чтобы наши отношения быстро зашли в тупик и мы быстро расстались. Как можно проверить друг друга лучше, чем живя вместе в маленькой комнатке под пластиковой крышей и не имея собственного дома для отступления? Можно ли предложить более серьезное испытание для двух закоренелых индивидуалистов? Если мы сможем найти радость в этом, живя так месяцами, то ясно, что мы имеем дело с чудом.

Но вместо ожидаемого раздражения мы расцвели, оказавшись вместе.

Мы вместе бегали наблюдать восход солнца, гуляли по пустыне с определителями растений и справочником туристов, летали на планерах, разговаривали по двое, по четверо суток без перерыва, изучали испанский язык, дышали свежим воздухом, фотографировали закаты солнца и начали решать задачу всей жизни: понять одно-единственное человеческое существо, находящееся рядом с тобой. Откуда мы пришли? Чему научились? Как нам создать какой-то другой мир, если нам суждено его создать?

К ужину мы надевали свои лучшие наряды и ставили на освещенный свечами стол вазу с цветами пустыни. Мы разговаривали и слушали музыку, пока свечи не сгорали до конца.

– Двое начинают скучать, – сказала она однажды вечером, – не тогда, когда они долго находятся физически в одном месте. Они скучают, если далеки друг от друга ментально и духовно.

Очевидная для нее, эта мысль так поразила меня, что я ее записал. До сих пор, – думал я, мы не могли пожаловаться на скуку. Но никогда не знаешь, что может случиться в будущем:

Настал день, когда я стоял на земле и наблюдал ее схватку с драконом. Я видел, как буксирный самолет с ревом тянул в небо ее тренировочный планер для новых занятий штопором. Через несколько минут белый крестик планера отделился от троса, которым он был связан с буксиром, и спокойно заскользил в одиночестве. Он замедлился, замер в воздухе и – шух! – нос пошел вниз, а крылья закружились, как бледное кленовое семечко, которое падало, падало – а затем мягко замедлилось, вышло из пике и заскользило в воздухе, чтобы через некоторое время вновь остановиться и завращаться вниз.

Лесли Парриш, которая так долго была невольницей у своего страха перед легким планером, сегодня справляется с полетом на легчайшем из них, заставляя его делать самое сложное: вращаться то влево, то вправо, полуповорот и выход из пике, три поворота – выход из пике. И так на всем протяжении вниз до минимальной высоты, затем подлет к посадочной полосе и приземление.

Планер коснулся земли, заскользил мягко на своем единственном колесе по направлению к белой линии, прочерченной известью на взлетной полосе, и остановился за несколько футов от нее. Крылья постепенно наклонились вниз к земле. Она справилась со своей задачей. Я выбежал навстречу ей на взлетную полосу и на расстоянии услышал торжествующий возглас, доносящийся из кабины. Радость инструктора была беспредельной:

– Ты смогла! Ты вращалась сама, Лесли! Ура!

Затем фонарь кабины быстро открылся, и вот она сидит, улыбается и робко смотрит на меня, ожидая, что же я скажу. Я поцеловал ее улыбку.

– Великолепный полет, вук, великолепное вращение! Как я горжусь тобой!

На следующий день она занималась по свободной программе

Как восхитительно стоять и со стороны наблюдать, как твой самый дорогой друг выступает на спуске без тебя! Новый характер поселился теперь в ее теле и пользуется им для того, чтобы победить хищный страх, который таился и пугал ее десятилетиями. Теперь этот характер был заметен по ее лицу. В голубых, как море, глазах были золотые искорки, которые танцевали, как электричество в силовой установке. В ней сила, думал я. Ричард, никогда не забывай этого: ты смотришь не на обычную леди, это незаурядное человеческое существо, никогда не забывай этого!

Я справлялся со своим испытанием не так успешно, как она.

Иногда время от времени без всякой причины я бывал неприветлив с ней, молчал и отталкивал ее, сам не понимая почему.

В таких случаях она обижалась и говорила так:

– Ты был груб со мной сегодня! Ты разговаривал с Джеком, когда я приземлилась, я подбежала к тебе, а ты повернулся ко мне спиной, будто бы меня не было вообще! Как будто я была, но ты не хотел, чтобы я была!

– Помилуй, Лесли! Я не знал, что ты там. Мы разговаривали. Неужели ты считаешь, что все должно прекращаться, когда ты появляешься?

На самом деле я знал, что она подошла, но ничего не сделал, будто она была листком, упавшим с дерева или ветерком, просвистевшим мимо. Почему меня раздражали ее слова?

Это случилось вновь между прогулками, музыкой, полетами и светом свечей. По привычке я строил вокруг себя новые стены, скрывал свой холод за ними и использовал свои старые способы защиты против нее. На этот раз она не сердилась, ей было грустно.

– О, Ричард! Неужели ты обременен демоном, который так ненавидит любовь? Ты ведь обещал устранять препятствия между нами, а не строить новые!

Она вышла из трейлера и принялась в одиночестве ходить в темноте тудасюда вдоль всей взлетной полосы. Она прошагала так целые мили.

Я не обременен демоном, думал я. Стоит только раз поступить необдуманно, и она говорит, что во мне демон.