Звезда бессмертия - Цокота Виктор Федорович - Страница 88

Однако на помощь ветру в проливе Дрейка пришло мощное течение Западных Ветров. Каждый час оно почти на семь миль сносило тримаран обратно в сторону мыса Горн. В результате каждые пять часов они преодолевали только тридцать три зачетных мили, то есть по шесть с половиной в час.

Так продолжалось без малого трое суток, пока тримаран, пройдя четыреста пятьдесят пять зачетных миль, не вышел из-под влияния течения Западных Ветров и не взял курс строго на север. А еще через пятьсот миль на помощь судну пришло Перуанское течение. К концу пятого дня пути от мыса Горн фактическая — зачетная — скорость “Семена Гарькавого” достигла сорока пяти узлов, и даже могучим двигателям “Варяга”, возглавившего международную эскадру сопровождения, пришлось поработать на всю их исполинскую мощь, чтобы военный корабль не отстал от маленького “летающего” тримарана.

…В ночь на десятое июля, войдя в территориальные воды Перу, экипаж тримарана услышал протяжный гудок “Варяга”. Крейсер прощался со своим младшим собратом. А “Семен Гарькавый”, ответив ему трехкратным коротким ревом сирены, уменьшил скорость и развернулся в сторону обычной двадцатимильной полосы прибрежных вод, осторожно проплывая между многочисленными коралловыми рифами.

Ослабел ветер. Ярко светили звезды на черном небе. Низко, у самой поверхности океана плыли призрачные тени тумана. Несмотря на поздний час, все четверо находились в затемненной рубке.

Света не зажигали. Молчали. После прощального гудка “Варяга” каждому стало немного грустно и одиноко. Сказывалась усталость, психологическая напряженность последних дней.

Да и было чему удивляться: начинались сорок первые сутки плавания. До порта Кальяо, расположенного вблизи столицы Перу — Лимы — конечного пункта восьмого, самого большого своей протяженностью участка гонок оставалось еще почти пятьсот миль.

— Паршивое это место, — нарушил тишину Александр Павлович. — С одной стороны — глубочайшая в мире океаническая впадина с отметками глубины свыше восьми тысяч метров, а с другой — сотни коралловых рифов и островков, крутой гористый берег с узкой пустынной полосой вдоль океана. Люди здесь живут в городах-оазисах. Воду в них доставляют из горных рек с помощью специальных каналов, трубопроводов и насосных станций. На десятки и сотни километров между городами — либо мертвая зона пустынь, где десятки лет не выпадает ни капли дождя, либо отвесные отроги Анд. Грозные гранитные и базальтовые гряды их спускаются прямо в океан. Только птицам здесь локой и раздолье.

— И морским разбойникам, — вставил свое слово Сережа. — Выбери пустынный островок и сиди, жди добычу.

— Ну, нам они, сынок, не страшны, — усмехнулся старый капитан.

Он достал из узкого футлярчика, что висел у него под левой рукой, тонкую никелированную трубку с хрустальным глазком на свободном конце. Второй ее конец был наглухо закреплен в массивном держателе, напоминающем рукоятку пистолета. Только вместо курка на округлом срезе ее левой щечки, как раз под указательным пальцем, размещалась небольшая упругая кнопка.

— Бластер? — удивленно воскликнул Сережа. — Откуда он у вас, Александр Павлович? Это же могучее оружие. Нам его только в кино показывали, почти как гиперболоид инженера Гарина…

Олег тоже повернулся к. капитану с немым вопросом в глазах.

— Командир “Варяга” еще на мысе Горн передал. Вполне официально. От Василия Ерофеевича Балашова. Надеюсь, помните этого товарища? Для обеспечения безопасности плавания экипажа и тримарана. Пользоваться им умею давно. Был у меня на “Друге” такой. Выпросил после одного забавного случая…

— Расскажите, Александр Павлович, — попросил Сережа.

Винденко посмотрел на него с веселой улыбкой. Задорные искорки блеснули в его глазах.

— Расскажу. История поучительная для всех нас. Шли мы тогда на “Друге” в Монреаль. Спешили на праздник пятидесятилетия старейшего канадского барка. Погода не баловала, и время от времени мы включали двигатели. Неудобно ведь опаздывать на день рождения…

В тот памятный день ветер был особенно неустойчив. То его сильный порыв прямо рвал паруса, то он исчезал вовсе, и тогда они повисали на реях, как стираные простыни на веревке, а нам приходилось включать машины.

Совершая в этот день очередной обход корабля, я с кормы взглянул вниз и вдруг увидел, как из воды высунулась глупейшая черная морда с деревянной кожей и длинными белыми усами. Это был морской лев. Он взглянул добродушно на нас и начал резвиться вокруг барка. То с одной стороны вынырнет, то с другой. Туша у него — центнеров на пять-шесть. И вся — сплошные мускулы. Так и играют под толстой кожей. Пока он просто нырял, мы только посмеивались. А потом впору плакать было…

Уж не знаю, за кого он принял парусник, но только не понравился ему шум двигателей и всплески винта. Нырнул этот громила под корму и ухватился за винт, работавший в тот момент на самых малых оборотах. Ухватился и остановил! В машинном — аврал: понять не могут, в чем дело, почему от дизелей вдруг дым повалил. А этот бандит дергал, крутил, мял винт, пока не свернул в гармошку… Целые сутки потом старались исправить последствия его забавы, да так и не смогли. Пришлось менять винт на новый, да и дизелям профилактику приличную сделать. Но на праздник мы все же успели. Ветер выровнялся — смиловался над нами великий Эол.

Вот какая была история.

Он провел рукой по Сережиным вихрам.

— Так-то, сынок. С бластером оно спокойнее. Вот и сейчас — вдруг какой-нибудь чудище-великан из морской пучины выскочит поразмяться, чистым воздухом подышать? Или того хуже — действительно, как говорил Сережа, пираты нападут… Сидят они сейчас на островке и нас с вами дожидаются. Вооруженные до зубов, страшные, небритые, голодные.

— Да ну вас, — поднялась с кресла Таня. — Такие страхи нагоняете среди ночи! Пойду лучше вам чего-нибудь вкусненького попить и перекусить принесу.

Вернулась она буквально через минуту.

— Как-то странно ведет себя Джек, друзья, — взволнованно сказала Таня. — Не смейтесь, Александр Павлович, это не результат ваших рассказов. Понимаете, захожу в тамбур, а он сидит на верхней ступеньке трапа у закрытого входного люка и рычит. Тихонько, но зло, словно кошку почуял.

Прибежавшая следов за Таней собачонка вскочила на табуретку, а потом на штурманский столик, приблизила мордочку к прозрачному пластику рубки и вдруг подняла уши, ощетинилась вся, зло оскалила пасть, выставив ряд острых белых зубов. Зарычала грозно, сердито.

— Это не койлсу, это он чужих почуял, — тихо сказал Сережа.

— А может быть, просто летающих рыбок? Вон сколько их все время из воды выпрыгивает, — посмотрев на собаку, повернулся к мальчику Олег.

— Нет, командир, так он встречает только чужих и к тому же очень плохих людей, — уверенно ответил Сережа. — Я ведь его повадки хорошо знаю.

Олег и Винденко переглянулись.

— Пойди-ка, запри собаку в душевой, сынок, — строгим тоном приказал Александр Павлович. — Чтобы лая ее никто ненароком не услышал. А ты, Олег Викторович, останови тримаран и вместе с Таней спустись, пожалуйста, в коридорчик.

Подождав, пока всё вышли из рубки, он поднял прозрачный колпак и придвинул к себе окуляр устройства, позволяющего видеть в темноте. Привычными движениями пальцев подкрутил колесики наводки резкости.

Слева, со стороны океана, горизонт был чист. А вот впереди, на фоне близкого теперь берега, в рваных хлопьях низко плывущего над водой тумана, примерно в кабельтове от них вырисовывался силуэт небольшой моторной яхты с опущенными парусами, без габаритных огней.

Винденко снова подкрутил колесики, и видимость стала лучше. Неизвестная яхта придвинулась к нему в окуляре настолько близко, что можно было рассмотреть и безлюдную палубу с лежащими на ней возле пусковой установки торпедами, и торчащие по обоим бортам из открытых иллюминаторов дула двух крупнокалиберных пулеметов, и внутреннее помещение небольшой рубки, в которой находилось три человека. Они внимательно вглядывались в темноту, окутывающую океан, каждый в свою сторону — вправо, влево, вперед, то и дело поднося к глазам бинокли. А один из них — плотный, крепко сбитый человек среднего роста приставил к уху какую-то трубку и медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, прослушивая, видимо, окружающее пространство чувствительным прибором.