ВОЗВРАЩЕНИЕ СКАРАМУША - Sabatini Rafael - Страница 75

Нет, придётся снова прибегнуть к хитрости. Мосье всегда больше доверял своему уму, нежели мышцам.

— Недостойно? — эхом повторил он, и взгляд его сделался печальным. В больших блестящих глазах застыла трогательная мольба. — Пусть будет так, дитя моё. Вы научите меня достоинству. Ибо во всём мире для меня нет никого и ничего более ценного, чем вы. Даже трон не имеет для меня такого значения. — Последнее замечание призвано было напомнить строптивице, как близко стоит он к трону. Но оно, казалось, не произвело на маленькую дурочку никакого впечатления. Она по-прежнему отгораживалась от Мосье своим ледяным достоинством.

— Монсеньор, я здесь одна… — начала Алина и вдруг осеклась. Она пристально посмотрела в лицо регента, и её глаза выдали внезапно осенившую девушку мысль.

В этом мгновенном озарении Алина увидела все прошедшие месяцы, когда принц навязывал ей своё общество; вспомнила уважение, с которым она его принимала, вспомнила, как льстило ей внимание столь высокой особы. В памяти всплыли попытки принца переступить границы их платонической дружбы. Как быстро он отступал всякий раз, когда она показывала, что попытки эти нежелательны! Теперь, увидев в один миг все подобные эпизоды, Алина винила себя за слепоту, которая не позволила ей распознать истинные намерения Мосье. Ей стало нехорошо от мысли, что принц мог воспринять её дружеское участие за поощрение. Несомненно, он счёл её кокеткой, которая изображает непреклонность, чтобы ещё сильнее разжечь страсть поклонника. Вероятно, Мосье решил, что её удерживает отсутствие благоприятной возможности. Вот он и создал такую возможность.

— Так вот зачем вы отправили дядю с поручением к принцу де Конде? Чтобы оставить меня без защиты?

— Без защиты? Что за слова, Алина! В какой защите вы нуждаетесь, помимо собственной воли? Кто посмеет нарушить её? Не я, во всяком случае.

— Вы успокоили меня, монсеньор. — К своему удивлению, Мосье понял, что она иронизирует. И, пока он пытался осмыслить сей факт, Алина добавила, сопроводив свои слова величественным кивком: — Я прошу, монсеньор, чтобы вы оставили меня.

Но Мосье не двинулся с места и даже расставил шире ноги, словно желал принять более устойчивую позу. Слегка наклонив голову набок, он оглядел девушку и насмешливо улыбнулся.

— Я не привык, чтобы меня отсылали.

Алина усталым жестом поднесла руку ко лбу.

— Простите меня, ваше высочество. Но этикет здесь…

— Вы правы, моя дорогая. О каком этикете может идти речь, когда дело касается нас с вами?

— Я так поняла, что вы настаивали на правах, которые даёт вам сан.

— С вами? Как можно! Разве я когда-нибудь делал это? Разве я когда-нибудь был для вас принцем?

— Вы всегда были для меня принцем, монсеньор.

— Но не потому, что настаивал на этом. Я всегда хотел быть для вас просто мужчиной. Я хотел добиться вашего внимания, растопить преданностью ваше безразличие, снискать вашу благосклонность. Вас оскорбляют мои признания, дитя моё? Вас оскорбляет, что я предлагаю вам своё обожание, своё сердце, свою жизнь?

В бархатистом голосе звучала слёзная мольба. Не давая Алине времени на ответ, Мосье продолжал:

— Вы пробудили во мне чувства, которые изменили саму мою сущность. Я думаю только о вас, мне нет дела ни до чего, лишь бы вы были рядом, меня ничто не страшит, кроме возможности потерять вас. И всё это ничего для вас не значит? Но даже в этом случае мои слова не могут вас оскорбить. Если вы настоящая женщина — а, видит Бог, это так — вы должны испытывать ко мне сострадание. Неужели вы совершенно бесчувственны? Неужели вас не трогают муки человека, который изменяет самому себе, своему долгу, своему предначертанию, потому что вы свели его с ума?

— Что вы говорите, монсеньор! — вскричала Алина и неожиданно ошеломила его вопросом: — Чего ваше высочество добивается от меня?

— Чего я добиваюсь — Мосье запнулся. Чума побери эту девицу! Может ли мужчина выразиться более определённо? Или она думает загнать его в угол этим немыслимым вопросом? — Чего я добиваюсь! — Он протянул к ней руки. — Алина!

Но девушка не выказала ни малейшего желания припасть к его могучей королевской груди. Она продолжала разглядывать его с неприязненной насмешливой улыбкой.

— Если вы не можете ответить на мой вопрос, монсеньор, что ж, я отвечу за вас. Вы просите меня стать вашей любовницей, не так ли?

Если Алина желала устыдить Мосье, сбив пафос его возвышенных речей презрительным, но точным определением отношений, к которым он стремился, то она потерпела полную неудачу. Его выпученные блестящие глаза округлились от удивления.

— Что же ещё я могу предложить вам, моя дорогая? Я уже женат. Кроме того, есть ещё мой сан. Хотя, клянусь вам, я не принимал бы его в расчёт, если бы он был единственным препятствием на пути к вам. Я отдал бы за вас всё и считал бы, что остался в выигрыше, клянусь.

— Такие клятвы легко давать, монсеньор.

Его высочество помрачнел.

— Вы не верите мне. Не верите, вопреки свидетельству собственных чувств. Почему я здесь? Почему сижу в Гамме в такое время? Мне прожужжали все уши, что моё место в Тулоне, с теми, кто сражается за трон и отечество. Три дня назад сюда прибыл дворянин, присланный Роялистским комитетом Парижа. Он позволил себе указать мне, в чём состоит мой долг. Он потребовал от имени французского дворянства, чтобы я немедленно отправился в Тулон и возглавил там войска, причём тон его требований был необыкновенно дерзким. А я не смею даже негодовать. Даже в таком маленьком удовольствии я вынужден себе отказывать, потому что в глубине души сознаю, что требования эти справедливы. Я знаю, что изменил долгу, себе, своему дому, храбрым защитникам Тулона. А почему? Потому что любовь к вам сковала меня цепями, не позволяющими мне двинуться с места. Я прикован к вам, Алина. Пусть падёт мой дом, пусть я упущу все шансы когда либо сесть на трон, пусть пострадает моя честь, но я не изменю своей любви к вам. Неужели это ни о чём вам не говорит? Неужели это не доказывает мою искренность, глубину моего чувства? Можете ли вы теперь полагать, что я предлагаю вам тривиальную и мимолётную любовную связь?

Мосье сразу понял, что Алина потрясена и глубоко растрогана. Она побледнела, в глазах больше не было прежнего вызывающего бесстрашия. И хотя она всё ещё пыталась образумить его высочество, её словам недоставало убеждённости, а тону — решительности.

— Но теперь всё кончено. Вы побороли эту недостойную слабость, монсеньор. Послезавтра вы отправляетесь в Тулон.

— В самом деле? Кто может поручиться в этом? Только не я, клянусь спасением души.

— Что вы хотите сказать, монсеньор? — Охваченная тревогой, Алина подалась к нему. Принц мгновенно заметил это и осознал, что пробудил в ней беспокойство за соотечественников, людей одного с ней класса, поднявших в Тулоне королевское знамя. Теперь их судьба зависела от его присутствия там. Как, должно быть, нестерпима для неё мысль, что эти дворяне ждут своего принца напрасно.

— Что я хочу сказать? — повторил он медленно, и на полных чувственных губах появилась кривая улыбка. Я хочу сказать, Алина, что судьба Тулона, судьба самого дела роялистов — в ваших руках. Пусть это докажет вам глубину моей искренности.

Алина порывисто шагнула к принцу, дыхание её участилось.

— О, вы безумны! — воскликнула она. — Безумны! Вы — регент, представитель Франции. И вы готовы ради прихоти, каприза изменить долгу, изменить храбрецам, которые рассчитывают на вас, которые жертвуют своими жизнями ради вас и вашего дома?

Охваченная волнением, Алина подошла так близко к его высочеству, что ему не пришлось даже сдвинуться с места, чтобы обвить талию девушки левой рукой. Он привлёк Алину к себе. Она напряжённо ждала его ответа и едва ли осознавала, что он делает.

— При необходимости, я пойду и на это, — заверил её Мосье. — Ради вас я готов пожертвовать всем. Я готов отказаться от трона, лишь бы доказать вам, как мало значит для меня трон в сравнении с вашей любовью, Алина.