Венецианская маска - Sabatini Rafael - Страница 58

— Мессер, государственные инквизиторы желают разрешить свои сомнения по поводу вашей национальной принадлежности.

Досада Марка-Антуана усилилась. Это была глупая, обременительная потеря времени и сил. Она соответствовала всему тому, что он видел от этого венецианского правительства, которое истощилось в своей бесполезности, ничего не сделав, чтобы защититься от тех сил, которые подтачивали фундамент государства. Но он сохранял внешнее спокойствие.

— Буду счастлив содействовать им, когда бы они этого ни пожелали.

Человек одобрительно улыбнулся.

— Именно в настоящую минуту. Если вы составите мне компанию, я буду иметь честь проводить вас.

Марк-Антуан пристально посмотрел на него. Кристофоли вновь оскалился.

— Поблизости еще три моих человека, а, если они вынуждены будут применить силу, то получится скандал. Я уверен, что вы предпочли бы избежать этого, — он поднялся. — Пойдемте, сэр?

Марк-Антуан не колебался. Он кивнул официанту, заплатил за свое баварское и с безупречно спокойным видом, под поверхностью которого душа его поистине бушевала, медленно пошел с помощниками инквизиторов.

Мимо солдат они прошли во внутренний двор Дворца Дожей, где вокруг больших фонтанов из бронзы расположилось около половины батальона словенцев. Затем они поднялись по лестнице, на вершине которой возвышались гиганты Сансовино, а затем по прекрасной наружной галерее дошли до другой лестницы, у подножия которой стоял часовой. Здесь они стали вновь подниматься и подниматься до тех пор, пока задыхающийся Марк-Антуан не оказался на самом верхнем этаже Дворца Дожей, где находилась тюрьма для особых преступников.

Здесь, в комнате, которая представляла собой что-то среднее между караульным помещением и конторой, представитель инквизиторов передал его толстому чиновнику, который пожелал узнать его имя, возраст, происхождение, национальность и место проживания.

Кристофоли задержался, пока Марк-Антуан смиренно называл имя Мелвила и все прочие подробности, которые последовали за этим. Его ответы заносились в реестр. Затем два стрелка, действовавшие по распоряжению чиновника, обыскали его. Но, за исключением его шпаги, они не нашли у него ничего, чего они посчитали бы своим долгом лишить его.

Когда эта процедура закончилась, те же стрелки вслед за тюремщиком проводили его в комнату, предназначенную для него. То была средних размеров комната, обстановку которой составляли стол, стул, табурет, на котором стояли кувшин и таз, и низкая кровать.

Ему сообщили, что ему будет доставлено все, что он готов оплатить, а тюремщик предложил ему заказать ужин.

После этого ему оставалось, насколько он мог по-философски обдумать тот бесспорный факт, что он — узник инквизиторов. Подобная ситуация, обычно считающаяся вселяющей ужас, была для него лишь досадной. Страха ничуть не бывало.

Он написал одну записку сэру Ричарду Уортингтону, а другую — графу Пиццамано. Он потребовал содействия первого, как своего права, и просил об этом второго, как об одолжении.

Он мог бы не причинять себе этого беспокойства. Ибо Катарин Корнер, в тот момент более чем наполовину убежденный в его виновности, был все-таки глубоко озабочен тем, что считал своим долгом: учесть любой довод, доказывающий невиновность заключенного. Вследствие этого на следующее утро он призвал предстать перед страшным трибуналом Тройки британского посла и графа Пиццамано в качестве свидетелей.

За ним пришел Кристофоли и сопроводил его вниз, на второй этаж огромного дворца Его провели вдоль широкой галереи с окнами на внутренний двор, в котором тени отступали перед потоком лучей апрельского солнца и откуда доносились болтовня и смех свободных от службы солдат.

Кристофоли остановил своего подопечного перед высокой красивой дверью, которую охраняли два стрелка. На стене рядом с дверью была установлена высеченная из камня голова льва в натуральную величину. Разинутая пасть служила ящиком для доносов.

Дверь открылась, и Марк-Антуан прошел в роскошную прихожую с очень высоким потолком. Два стрелка в красной форме, вооруженные короткими алебардами, стояли в карауле по сторонам двери, а еще двое охраняли другую, поменьше, дверь справа. Перед этой дверью медленно расхаживал офицер. Великолепие красок геральдических ветвей на высоком окне в восточной стороне помещения выплескивалось солнечным светом на мозаичный паркет пола. Под этим окном стояли две высокие фигуры. То были сэр Ричард и граф Пиццамано.

Быстро обернувшись при появлении Марка-Антуана, Фран-ческо Пиццамано, облаченный в сенаторскую тогу поверх выходного костюма, направился было переговорить с ним, но был вежливо удержан офицером.

Этот офицер сразу принял узника под свою опеку и вместе с Кристофоли, следовавшим за ним как охранник, провел его к инквизиторам.

Марк-Антуан очутился в комнате маленькой и тесной, но так же богато украшенной фресками, позолотой и цветным витражным стеклом, как и любая другая комната в этом дворце роскоши. Его провели за деревянную ограду, откуда он с достоинством поклонился инквизиторам. Тройка занимала широкую скамью на небольшом возвышении, и перед каждым из них стояла кафедра для письма. Катарин Корнер — в красном, как представитель Совета Дожа — занимал место в середине между двумя коллегами в черном, которые были членами Совета Десяти. Позади них во всю стену висел гобелен, на котором был изображен окруженный ореолом лев Св. Марка, водрузивший лапу на раскрытое Евангелие.

За еще одной кафедрой для письма, расположенной возле возвышения, стоял человек в патрицианской тоге, который являлся секретарем трибунала.

Офицер удалился, оставив узника под присмотром одного Кристофоли.

Марк-Антуан, непринужденный и самоуверенный как в тоне, так и в манерах, сообщил инквизиторам, что он болел и еще слаб, и попросил позволения сидеть.

Ему был предложен табурет, и секретарь открыл рассмотрение дела, зачитав многословный обвинительный акт. При подведении итогов дошло до обвинений в шпионаже и обмане; в передаче французскому правительству информации, наносящей ущерб интересам Самой Светлой Республики, — информации, полученной путем ложного заявления о стремлении работать в интересах Светлейшей и принятием вымышленного имени «Мел-вил» и вымышленного английского подданства; на самом же деле он был подданным французской Республики, членом Совета Пятисот и тайным агентом Директории, чье настоящее имя — Камиль Лебель.

Секретарь выполнил свою обязанность, и любезным тоном Катарин Корнер обратился к узнику:

— Итак, вы слышали. И нет сомнений, что вы полностью отдаете себе отчет о наказаниях, предписываемых нашими законами для столь тяжких преступлений. Вам остается, сэр, настаивать на любых причинах, из-за которых эти наказания не могут быть наложены на вас.

Марк-Антуан поднялся и оперся на перила.

— Так как эти вопросы целиком или почти целиком упираются в вопрос о моей личности и так как мои личные утверждения по этому поводу могут не иметь достаточного веса, я бы с почтением предложил Вашим Превосходительствам выслушать посла Британии и моего друга, сенатора графа Пиццамано, которые присутствуют здесь.

Анжело Мария Габриэль — инквизитор, сидевший справа от Корнера, — человек с продолговатым скорбным лицом, мрачно заговоривший в нос, одобрил предложение как единственно правильное. Другой, Агостино Барбериго, — сморщенный, трясущийся, наполовину парализованный старик — кивнул в молчаливом надменном согласии.

Первым пригласили сэра Ричарда. Он был напыщен и эмоционален. Однажды он уже совершил ошибку, когда дело касалось мистера Мелвила, из-за чего, после жалобы мистера Мелвила, он получил строгий выговор из Уайтхолла. До сей поры мистер Мелвил наказывал его — как считал сам сэр Ричард — игнорируя его и отказывая ему в предоставлении возможности исправиться. Но вот такая возможность, наконец-то, представилась ему, и он был намерен реабилитировать себя перед своим правительством, использовав ее наилучшим образом.