Мальчик из Ленинграда - Раковская Нина Евгеньевна - Страница 19

Подбежал Славка, и мальчик замялся.

— Я немного в Казани пожил. Потом в Свердловске… И в Актюбинске…

— Ага, беспризорничал! Из детдома убегал, — сразу догадался Славка. — Что ж, не нравится в детдоме?

— Не нравится… Воспитатели злые.

— А у нас, думаешь, добрые? — засмеялся Славка. — Злые как черти. А вожатый бешеный. Ко всем пристаёт. Честно тебе говорю.

Славка нарочно стращал новенького или в самом деле так думал, не знаю. А новенький с таким вниманием слушал его, что даже рот раскрыл.

— Юлька! Семёнов! — позвала меня тётя Оля.

— Ты его не слушай, — начал я, — он у нас врун страшный…

— Юлька! — опять позвала тётя Оля. — Кому говорят! У нас сегодня санобработка. Ты дежурный. Иди сюда.

Я побежал к тёте Оле. Новенького я сразу понял. Догадался, что он из породы чересчур чувствительных. Если попадёт такая девчонка в детдом, то она по всякому поводу целую неделю плачет, а девочки её утешают. Ну, а чересчур чувствительные мальчики в детдоме обычно не уживаются и бегут.

Во дворе стояли арбы. Партизан запрягал в них осликов, а ребята таскали из спален матрацы, одеяла и подушки и складывали их на арбы. Это был наш самый нелюбимый — санитарный день, когда мы отправлялись в баню и везли с собой постели и бельё в санобработку. Во время войны всегда начинаются всякие болезни, и, чтобы убить всех микробов, нашу одежду, матрацы и одеяла каждый месяц прогревали в бане едким горячим паром.

Сегодня и был назначен такой канительный, санитарный день.

Тётя Оля заворчала на меня, когда я вошёл в бельевую:

— Пожаловал, господин хороший! Почему сразу не слушаешься? Обязательно нервы надо потрепать старому человеку?

Весело покосилась на меня и сказала:

— Получай обмундирование!

И подала мне новёхонький военный френч защитного цвета, военные бутсы и военную фуражку.

Я ахнул от неожиданности.

— Нравится? А пальто с девчачьими пуговицами тут оставишь. Помнишь, как надулся на меня за него?

Я был так доволен, что засмеялся от радости. Бутсы были жёлтые, блестящие. Таких ни у кого не было. Вот фуражка у Славки такая же, но мой козырёк лучше. Ну, а френч был настоящий фронтовой. Я нарядился и отправился к зеркалу. В бельевой висело большое зеркало.

— Ишь ты, франт, малиновый кант! Прямо к зеркалу! — засмеялась тётя Оля. — Ладно, носи на здоровье. Только, если пятнышко посадишь или клок вырвешь, несдобровать тебе. Всё отберу. Понял?

Я не слушал тётю Олю и вертелся перед зеркалом. Она стала торопить меня.

— Вот тебе узелок. Тут на всех по куску мыла. В санобработке отдай Садковый. Только торопись, а то всю баню задержишь. Теперь снимай френч. В баню пойдёшь во всём старом.

Я бросил на сундук пальто с девчачьими пуговицами — прощай, любезное! — взял из рук тёти Оли синий узелок с кусочками мыла, прижал к груди новенькие бутсы, надел на голову фуражку.

И во френче, счастливый, выскочил во двор.

Тётя Оля кричала мне вслед свои нотации.

Ослики уже выезжали с матрацами и одеялами из ворот. На последней арбе, высоко на подушках, сидела, как белка в гнезде, Зорька.

— Юлька! — крикнула она. — Садись ко мне! Подвезу.

Но я мчался в спальню.

Спальня была пустая, и я решил примерить бутсы. Они пришлись в самую пору. Тогда я поправил на голове фуражку и зашагал в бутсах по спальне.

«Чем не военный? — думал я. — Встретит кто-нибудь на улице, подумает: это с фронта приехал мальчик. Юный разведчик. Или партизан! Сын полка…»

Я опять прошёлся по спальне из конца в конец. Здорово! Признаюсь, я всегда немного завидовал Ване, его пилотке, даже култышке в марлевой повязке. Я любил примерять его пилотку. Ведь сколько раз прохожие нас останавливали на улице и спрашивали у Партизана:

«Ты, сынок, военный?»

Один раз командир даже отдал ему честь.

Но особенно хорошо, что такой костюм я получил сегодня. Наши детдомовцы собирались нести подарки в подшефный госпиталь. В столярной мы наделали трубок, коробок, а девочки связали шерстяные носки и вышили кисеты. В госпиталь детдомовцы ходили каждый месяц, но я там ни разу не был.

Теперь заявлюсь в полной военной форме.

Я спрятал старую рубашку с молнией под подушку, засунул под кровать рыжие, с ободранными носами ботинки. «Не сниму френча. Пройдусь в нём по городу»…

Тут я вспомнил эту канительную санитарную обработку, схватил узелок с мылом и выскочил из спальни.

Зелёный петушок

Только я вышел из нашего узкого глиняного переулка в соседний, как оттуда потянуло таким душистым сильным запахом, будто весь переулок надушили духами — много флаконов пролили на землю, на заборы.

Это цвели сады. Они зацвели три дня назад. Наши ребята уже бегали смотреть на них и принесли несколько веток с пушистыми розовыми цветами. Я с ними не ходил. И, когда завернул за угол, мне показалось, что я попал в волшебный сад.

Из-за серых глиняных заборов поднимались воздушные розовые облака цветов. На одних деревьях шапки из цветов были густо-розовые, на других чуть желтоватые. А там — почти белые. Это цвели персики, урюк, яблони, так буйно, как в сказочной цветочной стране. Красота какая! «Если бы мама увидала! — подумал я. — Поставить бы такой букет нам в Ленинграде на стол…» В это время по лицу меня ударила ветка и упала на землю. Я поднял её, обернулся и на заборе увидал Славку.

— Эй! — крикнул он. — Моя ветка!

Я бросил ветку. Славка спрыгнул вниз, поднял её, ударил себя веткой, как хлыстом, по ноге и пошёл впереди меня. Обгонять Славку мне не хотелось. Но он сам приостановился и сказал:

— Ишь, нарядился! А всё равно видно, что ты никто. Настоящие партизаны ходят рваные. А ты франт, с иголочки.

Славка мог испортить настроение каждому в одну минуту. Я постарался поскорее запылить новенькие бутсы, а узелок с мылом прижал к груди, чтобы закрыть блестящие пуговицы френча. Неужели и другие скажут: франт? Мы свернули к пустырю. На пустыре росло дерево, круглое, как зелёный шар, с очень толстым коротким стволом и мелкими густыми листиками. Это был знаменитый кокандский карагач. Говорили, что ему чуть ли не тысяча лет.

— Гляди, леденцами торгуют! — сказал Славка. — Старик с лотком стоит. Помчались!

Я увидел за карагачом, у старой мечети, на табурете старого узбека, похожего на мальчика: борода и усы у него уже вылезли от старости. Перед ним на раскладной подставке стоял ящик со стеклянной крышкой. В ящике лежали леденцы на деревянных ножках — зелёные петушки, зайцы, красные верблюды, рыбы. Старика и его ящик хорошо знали наши ребята. Когда родные присылали деньги, детдомовцы сразу бежали сюда покупать сласти. И мне однажды Галя купила у старика жёлтого петуха на деревянной палочке, когда я провожал её из детдома.

Мы постояли немного около старика с ящиком. Но денег у меня не было, и я пошёл дальше. Оглянулся, смотрю — Славка вытащил из кармана жёлтую бумажку — рубль. Он лизнул его зачем-то и на этот лизаный рубль купил у старика леденец.

Мы дошли до моста. Под деревянным мостом с высокими перилами текла быстрая горная речка. Славка кинул за перила свою ветку. Горная река закружила, завертела её и потащила с собой. Славка опёрся о перила и начал, громко причмокивая, сосать леденец на деревянной палочке. «Жадный! — подумал я. — Хоть бы из вежливости кусочек отломил!» Отсюда, с моста, открывался вид на горы. Всю зиму они были дымкой задёрнуты, а сегодня впервые я увидел их.

Горы были серые, с лиловыми снежными ущельями. Я видел, как зелёные долины сбегали вниз. А ближе к городу жёлтая земля была покрыта, как розовыми облаками, цветущими садами.

— Эй, вы! — крикнул сзади сердитый голос. — Мальчишки!

К нам шёл старик и размахивал разорванным рублём.

— Зачем плохой рубль давал? — спросил он сердито.

Я взглянул на Славку. Славка быстро облизнул губы. Засмеялся. Показал на меня пальцем и помчался по мосту. Я было пустился следом, но старик схватил меня за руку.