Моя безумная фантазия - Рэнни Карен - Страница 25

Глава 19

В работе лакея нет ничего особенного, думал Питер Салливан, хотя всяких правил не меньше, чем на корабле. Однако трудно принимать все это всерьез, как хотел бы от него замшелый Джонатан, ведь здесь нет опасности очутиться за бортом или помереть от дизентерии. Но раз уж мажордом хочет, чтобы серебро было начищено, он будет чистить его, пока сами небеса не увидят в нем свое отражение.

Он отставил суповую миску и поудобнее уселся на высоком табурете. К чему он так и не привык за пять месяцев, что находился на суше, так это к немыслимой тишине Сандерхерста. На корабле бывает тихо только во время бури, когда один шквал затих, а следующий еще не обрушился и все затаили дыхание, прислушиваясь, не ломается ли мачта, не слышно ли шума хлынувшей через пробоину в корпусе воды, — шума, от которого холодеет нутро. Но даже и тогда в тишину врываются рев воды, треск дерева и удары волн в борт корабля.

Будь он проклят, если не счастлив вдалеке от всего этого!

Он ухмыльнулся и, напевая про себя какой-то мотивчик, взял поднос, украшенный причудливыми завитушками, в которые как раз и набивается грязь. Окунул тряпку в уксус, потом в соль и принялся за дело.

Может, он и был рожден для моря, а может, слишком оголодал, чтобы продолжать питаться воздухом, и согласился на любую работу, лишь бы выжить. За пять лет, проведенных на одном из кораблей его величества, он понял, что страх, который испытываешь каждый Божий день, не стоит того. Он не был трусом, не трусливее любого другого. Просто хотелось знать, откуда ждать опасности, но матушка природа, скверная подружка, всегда подбросит шторм посреди Средиземного моря или ураган, когда до Карибских островов всего день пути. Нет, он хочет видеть опасность в лицо, поэтому и ушел с корабля его величества «Улисс», не забыв о сбережениях, и нашел вполне подходящее место, где полы намертво прибиты, а подниматься вверх приходится только по лестнице, а не по мачте. И даже чистить серебро не так уж трудно…

.. Ее выдали тишина и старание, которое она приложила, чтобы не услышали. Он, может, и не заметил бы, как она прошла мимо буфетной, если бы девушка не кралась на цыпочках, как в одной из японских пьес, которые ему довелось увидеть.

— Вроде уже не полночь, когда самое подходящее время отчалить?

При звуке его голоса она подпрыгнула чуть ли не на фут Со страху небось сердце в пятки ушло: вон как она на него взглянула, прислонясь к стенке и прижав руку к груди.

— Еще толком и не рассвело. Может, хоть позавтракаете. На сытый желудок и прощаться легче.

Она покачала головой, уставясь на него широко раскрытыми глазами.

— Как хотите, — сказал он и отвернулся, снова напевая песенку, которую запомнил, когда они стояли в каком-то испанском порту.

Приятная песенка, про сеньориту, которая наложила на себя руки из-за любви. У него никогда не было времени даже на шашни с девицами, не то что на любовь, но он был бы не прочь попробовать.

— Вы скажете, что видели меня? — спросила она.

Он сосредоточенно отчищал противный букетик роз, весь в мелких бутонах, за которые грязь цепляется, как старая дева за свою невинность.

— Скажете?

— Я еще не рехнулся, чтобы отвечать ветру. Если только он не свистит о надвигающемся шторме. А сейчас нет, дует легкий бриз — надоедливая штука, шепчет над ухом, так и хочется отогнать, как муху.

— Спасибо вам.

— Вот, а сейчас задул посильнее. Интересно, погода переменится к худшему?

— Вы здесь недавно? — спросила она у него за спиной.

— Угу, неделю, не больше. — Он не повернулся.

— А что вы напеваете? Мой дядя Майкл часто пел эту же песню.

— А слова вы знали?

— Нет, просто запомнила мелодию.

— Что ж, хорошая песня. Немного грустная, по-моему, слишком грустная, чтобы петь ее девушке. А ваш дядя — моряк?

— Моряк.

— Ну так попросите его спеть Вам про русалку, которая потеряла свое сердце из-за морского царя. У нее конец получше. Или еще вот эту, про парня, который мастерил паруса и хотел научиться летать, как птица. Тоже хорошая мелодия.

Она не ответила сразу, он только услышал, как скрипнули ее козловые башмаки.

— Значит, вы моряк?

Нежный голосок, как будто дождь прошуршал по весенней мягкой травке. Он улыбнулся, вспомнив, что пять лет только чудом удерживался от слез, когда в море вдруг вспоминал о зеленых лугах.

— Был. И пусть Господь простит тех людей, которые наплели мне про море и славу военно-морских сил его величества.

Смесь, которой он пользуется, немного разъедает пальцы, но это намного лучше, чем каждый день драить палубу.

— Это так ужасно?

В ее голосе прозвучала нерешительность, и он подумал о дяде, про которого она упомянула. Его улыбка потеплела.

— Не всегда. Есть люди, для которых море — это жизнь, и им плохо в другом месте. В море бывает по-всякому, как и везде.

— Если бы вы захотели найти человека, который выбрал море, что бы вы сделали?

Он повернулся к девушке. Вопрос прозвучал так серьезно, что он перестал притворяться, что целиком поглощен чисткой серебра.

— Дядю, что ли?

Она кивнула. Не в его вкусе. Слишком высокая, и волосы рыжие, да еще ирландка, из простых, как и он. Питеру почудилось в этих глазах что-то от маленького лесного зверька, какой редко покажется днем, может, лисенок или зайчишка, только что народившийся и еще розовый. По глазам видно, для нее это важный вопрос, и взгляд наивный, беспомощный.

Потом он скажет себе, что именно этот взгляд заставил его ответить ей честно и вроде как предостеречь. Чтоб держала ухо востро, а не то найдет не только дядю, но и чего другое.

— Ну, я бы… — начал он и отвернулся от полного надежды взгляда к своему серебру, — я бы начал с адмиралтейства. Но не очень на него рассчитывал бы. Военно-морские силы его величества иногда притягивают людей, которые ни о чем другом, кроме кружки эля, не думают и не любят моря. Про них наверняка нет никаких записей.

Помолчав, она заговорила. Питер был рад, что в ее голосе прозвучало только любопытство:

— С вами так и случилось?

Он усмехнулся своему отражению в серебряном подносе:

— Нет, девочка, я был предан морю душой и телом. Просто тогда я был молодым дураком. Море состарило меня, быстро состарило.

Несмотря на свои размеры, Сандерхерст находился не на необитаемом острове. Меньше чем в двух милях от него располагалась конеферма, а дальше — наезженная, судя по ее виду, дорога.

Мэри-Кейт простояла на перекрестке полдня. Кучер Джереми сказал ей, что по этой дороге ездит много почтовых карет. Больше он ничего не добавил, не предостерег, как сделал лакей. Через несколько часов после полудня ее терпение вознаградилось остановившейся рядом каретой.

Кучер с готовностью забрал две последние монетки Мэри-Кейт, но никто в карете не обрадовался ее присутствию. Если бы женщинам не запрещалось ездить наверху карет, она с радостью устроилась бы там. А так ей пришлось втиснуться между двумя женщинами с ребенком; напротив сидели мужчина и еще одна женщина. Никто из них не заговорил с ней и даже не улыбнулся.

Мэри-Кейт уставилась в пол покачивавшейся кареты, сосредоточившись не на обуви спутников, а на своих мыслях. Она выбралась из Сандерхерста с пугающей легкостью. А чего она ожидала? Что Арчер Сент-Джон обеспокоится и вышлет на ее поиски людей? Он поступил бы так, если бы это была Алиса. И никто другой. Не станет он этого делать из-за поцелуя и неясного обещания в стеклянном доме.

Помоги ему.

Слабый призыв, шепот, который она решительно подавила в себе. Она отказывалась слушать этот голос, хотела, чтобы он умолк. Она не желает видеть сцены из жизни Алисы Сент-Джон, ей хватает своих собственных чувств, мыслей и желаний.

Она сосредоточится на поисках, на том, что ждет ее впереди, а не на том, чего никогда не будет, не на человеке, который смотрит на нее как на забаву.

Она сжала кулаки, приказывая себе думать о дяде Майкле. А вдруг, когда она найдет его, он так же спокойно откажется от нее, как Дэниел? Или встретит как вновь обретенную родственницу? Время покажет. В конце концов, ей нечего терять. Совсем нечего.